Если бы кто‑то сказал мне в день свадьбы, что через несколько лет я буду всерьёз думать не о колясках и пелёнках, а о том, как защитить своего мужа от его же матери, — я бы только рассмеялась.
Тогда всё казалось простым: мы с Андреем любим друг друга, оба здоровые, работаем, снимаем небольшую, но уютную квартиру...
Дальше по плану — ребёнок. Так мне, по крайней мере, казалось.
Слово «бесплодие» в мою жизнь вошло не сразу. Сначала были просто задержки, тесты, надежды. Каждый месяц я заходила в аптеку, брала упаковку и думала: «Ну вот сейчас‑то точно». А через пару минут дома опять смотрела на одну‑единственную полоску и убеждала себя, что просто ещё рано.
Год прошёл незаметно...
Все вокруг то беременели, то рожали.
Коллеги приносили в офис конфеты в честь появления детей, подруги показывали снимки с УЗИ, мамы на детской площадке обсуждали коляски.
Я всё это слушала и говорила себе: «У меня тоже скоро будет».
Но к концу подходил уже второй год наших попыток...
* * * * *
Я уже знала наизусть все «дни цикла», высчитывала, когда лучше ехать к врачам, когда — сидеть дома. В интернете у меня в закладках были форумы, где женщины с такими же глазами — смесью надежды и отчаяния — обсуждали очередные схемы лечения.
К этому моменту мы с Андреем успели побывать во множестве клиник.
Мне назначали обследования, капельницы, таблетки, уколы — целые схемы.
Он тоже ходил к врачам, сдавал свои анализы, пил лекарства, хотя внешне выглядел совершенно здоровым.
В итоге мы получили аккуратный набор бумажек с выводом:
формально у нас всё в порядке, но ребёнка всё равно нет.
Врачи говорили аккуратно, но суть сводилась к тому, что можем попробовать ЭКО, но никаких гарантий никто не даст.
Мы решились.
Дважды я проходила через эту тяжёлую историю: гормоны, ожидание, надежды.
Оба раза всё заканчивалось одинаково — тишиной.
После второй неудачной попытки я почти неделю прожила в кровати.
Смотрела в потолок и ловила в себе только одно чувство — пустоту.
Не злость, не истерику, а ощущение, что сил хотеть дальше просто нет.
Андрей вёл себя так, как ведут себя хорошие люди, когда не знают, чем помочь.
Он приносил мне чай, садился рядом, обнимал, говорил:
— Я с тобой не из‑за детей. Я с тобой, потому что люблю. Хочешь, давай остановимся? Будем жить вдвоём и путешествовать, купим собаку, или заведем сорок кошек. Наплевать. Я тебя всё равно люблю.
Я кивала, слушала, но внутри сидела другая мысль: «Он так говорит сейчас. А через пару лет поймёт, что ему нужен ребёнок, и уйдёт к той, у которой всё получится. И будет прав».
* * * * *
Про усыновление заговорила я.
Мы сидели вечером на кухне. На плите остывал ужин, телевизор в комнате что‑то бубнил фоном.
Я долго вертела в руках вилку, потом выдохнула:
— Слушай… А если вдруг так и не получится? Ну, вот вообще. Никогда... Что мы будем делать?
Андрей какое‑то время молчал. Потом ответил так спокойно, будто давно об этом думал:
— Мы всё равно будем жить вместе. А если захочется ребёнка — пойдём и возьмём того, кому мы нужны. Какая разница, кто его родил?
Я не выдержала и расплакалась.
Наверное, именно в этот момент я окончательно поняла, что не ошиблась с выбором мужа.
Мы решили дать себе ещё один год. Не в смысле — снова броситься в изнуряющие процедуры, а просто жить, не зацикливаясь на каждом дне. «Появится — хорошо. Нет — значит, Будем идти другим путём», — договорились мы.
В тот период я впервые за долгое время перестала каждое утро думать о том, наступило ли «то самое число».
Мы ходили в кино, ездили к друзьям на дачу, стали снова планировать отпуск не отталкиваясь от графика приёмов у врачей.
И вот именно в этот момент, когда мы начали принимать ситуацию такой, какая она есть, в нашу жизнь запустила свои щупальцы свекровь...
* * * * *
Нина Васильевна всегда мечтала о статусе бабушки.
Ещё в день свадьбы она шепнула мне на ухо:
— Я внука хочу. Только не затягивайте с этим делом, ладно?
Сначала это казалось безобидной шуткой. Но годы шли, а шутка становилась всё назойливее.
— Ну что, когда уже?
— Вон у соседки внучка родилась, каждый день с коляской гуляет, а я всё одна.
— Вам карьеру подавай, а мне старость с кем проводить?
Мы старались сглаживать углы.
Андрей иногда резко пресекал её напор, я отшучивалась. Но о реальных проблемах мы ей не рассказывали — не хотелось превращать нашу историю в семейный сериал.
Когда мы с Андреем решили, что в случае очередной неудачи пойдём в опеку, я искренне думала, что не обязательно делиться этим планом с его родителями заранее. Но супруг решил, что так будет честно.
— Всё равно же узнают, — сказал он. — Лучше я сам объясню.
Это произошло за обычным воскресным ужином.
Мы пришли к его родителям: салаты, жареная курица, разговоры о погоде и ремонте.
Мать была в хорошем настроении, что‑то обсуждала с отцом Андрея, смеялась. В какой‑то момент Андрей отложил вилку и сказал:
— Мам, мы с Леной хотим тебе кое‑что рассказать. Мы решили, что если у нас не получится самим стать родителями, мы будем оформлять усыновление.
В комнате резко стало очень тихо.Нина Васильевна посмотрела на сына, потом на меня, как будто не веря, что услышала правильно.
— Что значит… усыновление? — переспросила она. — Из… учреждения? Из этих… домов, где детей оставляют?
— Да, мам, — кивнул Андрей. — Там тоже живые дети, не хуже других. Просто им не повезло с родителями.
Лицо свекрови изменилось буквально на глазах.
От обычного выражения «строгой женщины» не осталось ничего — только неприязнь и страх.
— Вы с ума сошли, — сказала она медленно. — В наш род — чужого ребёнка? С неизвестной историей? Ты понимаешь вообще, что ты говоришь?
Я попыталась вмешаться:
— Нина Васильевна, это не чужой ребёнок, если мы будем его воспитывать. Он станет…
— Для тебя, может быть, и станет! — перебила она. — А к нашей семье он отношения иметь не будет. Никогда!
Ужин на этом, по сути, закончился.
Дальше была долгая сцена, в которой свекровь говорила, а мы с Андреем пытались не орать. Она говорила о «крови», о «наследственности», о том, что «таких детей оставляют не просто так», что «никто не знает, что у них в головах и в генах»...
Сыпала историями «подруг подруг», у которых приёмные дети якобы потом чуть ли не дом поджигали. А под конец выдала:
— Если у вас нет детей, значит, так и должно быть. Бог не даёт — это знак! Не нужно против него идти и тащить в дом чужие беды! Лучше расстаньтесь по‑хорошему. Ты молодой еще, найдёшь себе нормальную женщину, которая родит тебе своего ребёнка! А ты, Лена, отпусти моего сына! Не калечь ему жизнь!
Эти слова она сказала при мне, глядя прямо в глаза.Андрей в тот момент, кажется, окончательно перестал быть «маминым мальчиком».
— Мама, — сказал он, — ещё раз такое скажешь — я просто перестану к тебе ходить. Нормальная женщина — моя жена. И ребёнок, которого мы когда‑нибудь возьмём, — тоже будет МОИМ! А не «чужой проблемой».
Мы ушли раньше, чем планировали. Я ехала домой молча, пытаясь переварить услышанное.
Ночью у меня дрожали руки — не от обиды, а от осознания, насколько далеко может зайти человек в своём страхе и отторжении всего, что не укладывается в его картину мира. Я думала, что на этом всё закончится: свекровь выговорилась, муж обозначил позицию, дальше эмоции потихоньку улягутся.
Но всё только началось...
* * * * *
Сначала были бесконечные звонки Андрею.
То в слезах:
- «За что вы так со мной, я же мечтала о внуках, а вы решили меня добить».
То в раздражении:
- «Ты, наверное, совсем голову потерял, куда тебя твоя жена завела, что ты творишь!».
То в формате «забочусь о тебе»:
- «Ты вообще понимаешь, что впускаешь в дом неизвестно кого?»
Когда Андрей стал меньше отвечать ей отвечать, часть этой лавины переключилась на меня.
В мессенджер полетели ссылки на статьи о сложных историях приёмных семей, на ролики, где люди рассказывают, как не справились и возвращали детей обратно, на обсуждения болезней и тяжёлых диагнозов.
Под каждой ссылкой — приписка:
— Посмотри, чем это заканчивается.
— Ты моего сына в могилу сведёшь.
— Зачем ты ему это предлагаешь?
Потом к делу подключились дальние родственники.
Тётя Андрея говорила мне по телефону, что «род надо продолжать своей кровью».
Кузина писала длинные сообщения о том, что «генетику не обманешь» и что мы «рискуем своей жизнью».
Даже пожилой дед мужа, который обычно ни во что не лезет, вдруг решил поговорить с ним «по‑мужски», объяснить, что тянуть на себе «чужую ношу» — глупость.
Андрей пытался от всех отгородиться.
После каждого такого разговора приходил домой с больной головой, раздражённый, молчаливый.
Однажды он сел в кресло и сказал:
— Слушай, может, действительно… подождём с этим? Пока всё как‑то не успокоится.
Я посмотрела на него и спросила:
— А когда, по‑твоему, они успокоятся? Через месяц? Через год? Через десять лет?
Он промолчал. Мы оба поняли, что надеяться на это бессмысленно.
Я стала избегать встреч со свекровью. Во время семейных обедов у меня вдруг находились срочные дела, работа, плохое самочувствие.
На дачу к ним я перестала ездить вообще. Андрей ещё какое‑то время продолжал продолжал там появляться. Но возвращался он оттуда , как с тяжёлой смены.
— Она опять про тебя спрашивала, — говорил он. — Что это ты меня настроила, что сама детей не можешь иметь, вот и тащишь всякое г... из учреждений… Я уже не знаю, как с ней разговаривать.
Через некоторое время свекровь сменила тактику. Начались «болячки»: давление, сердце, бессонные ночи.
Пару раз вызывали врачей. Ничего критического не находили, но она каждый раз звонила сыну, плакалась, что «ей так плохо, что она, наверное, скоро умрёт».
Андрей мчался к ней, не раздумывая.
— Она же всё это делает специально, — говорила я.
— Понимаю, — отвечал он. — Но если вдруг ей реально станет плохо, а я не поеду? Как я с этим буду жить?
Это был замкнутый круг.
Свекровь давила на чувство вины, муж разрывался между мной и ею, а я чувствовала себя источником всех этих драм, хотя разумом понимала, что корень проблемы — не во мне, а в её убеждениях.
* * * * *
Кульминация случилась в обычный будний день.
Я была дома одна, занималась делами.
Раздался звонок в домофон. Я открыла, решив, что это доставка. Через пару минут зазвенел дверной звонок. На пороге стояла Нина Васильевна.
— Нам нужно поговорить, — сказала она и прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения.
Мы оказались на кухне. Она села за стол, поставила сумку рядом, посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Я понимаю, что ты его любишь, — начала она мягким, почти ласковым тоном. — Но любовь — это не только “хочу, чтобы мне было хорошо”. Это иногда и умение отпустить. Ты же видишь, что вы вместе идёте в тупик.
— В смысле? — спросила я.
— В прямом, — ответила свекровь. — У вас нет детей. Скорее всего, и не будет. А он мужчина, ему нужна семья, продолжение рода. Ты должна дать ему шанс. Отпусти его. Пусть он найдёт женщину, которая сможет ему родить.
Я сидела и ошеломлённо слушала, как человек, который называет себя матерью, спокойно обсуждает, как лучше «поменять» жену сыну.
— Андрей взрослый, он сам решает, как ему жить, — сказала я.
— Андрея ты уже уговорила, — холодно произнесла она. — Мужчины влюбляются и слепнут. А годы идут. Через несколько лет он опомнится, а будет поздно. Ты хочешь, чтобы он потом тебя ненавидел за то, что ты не отпустила его вовремя?
Я глубоко вдохнула и попыталась говорить спокойно:
— Мы приняли решение вместе. У нас будут дети. Да, не родные по крови, но наши по всем остальным признакам.
Лицо свекрови скривилось.
— То, о чём ты говоришь, — это не дети. Это чужие проблемы, которые вы притащите в дом. Я никогда не признаю такого внука. Слышишь меня? Никогда! И тебе, если ты хоть что‑то понимаешь, стоит хорошо подумать, хочешь ли ты гробить жизнь себе и моему сыну.
Она встала, поправила плечо сумки и, уже в коридоре, добавила:
— Если ты действительно его любишь, отпусти. Не держи его возле себя из одной только эгоистичной привязанности.
Дверь за ней закрылась. Я осталась на кухне, держась за спинку стула, чтобы не дрожали руки.
Вечером я всё рассказала Андрею.
Он долго молчал. Я видела, как у него напряглись мышцы на лице, как сжались челюсти. Потом он взял телефон, набрал номер матери и включил громкую связь.
— Мама, — сказал он, — я сейчас говорю тебе последний раз, и больше к этому не вернусь. Если ты ещё раз придёшь к Лене без меня и начнёшь рассказывать ей, что ей нужно от меня уйти, мы просто перестанем с тобой общаться. Не на месяц, не на два. А насовсем.
С того конца посыпались привычные слова про «не так поняла», «я хотела как лучше», «я о тебе забочусь». Но Андрей не дал ей развернуть свой монолог:
— Забота — это не требовать, чтобы моя жена исчезла из моей жизни. Забота — это хотя бы попытаться понять наши решения. Наши, мам, понимаешь? Это не ты создаёшь эту семью. Ты уже свою жизнь прожила. Теперь живу я.
— Но ребёнок‑то… — попыталась вставить она свои пять копеек.
— Ребёнок будет, — перебил он. — И я не позволю тебе относиться к нему, как к чему‑то второсортному.
Он отключил телефон и просто сел рядом.
— Прости, что я не поставил её на место раньше, — сказал он.
После этого разговора свекровь действительно немного отступила. Телефонных истерик стало меньше.
Но напряжение из воздуха не исчезло — оно просто стало тише и плотнее.
Мы тем временем продолжали жить своей жизнью.
* * * * *
Прошёл ещё один год.
Беременность так и не наступила.
Мы сходили на консультацию в органы опеки, собрались с духом и записались в школу для будущих приёмных родителей.
Я помню, как волновалась перед первым занятием — как перед экзаменом. Там оказалось много таких же, как мы: пары, женщины, мужчины, у каждого своя история. Кто‑то не мог иметь детей по здоровью, кто‑то уже растил родных и хотел дать дом ещё кому‑то.
С каждым занятием становилось чуть спокойнее. Мы обсуждали страхи, сложности, говорили с психологами.
Я впервые за долгое время почувствовала не беспомощность, а что‑то похожее на уверенную, тихую надежду.
О том, что мы уже в процессе, свекровь узнала, конечно, не от нас. Кто‑то из родственников увидел у нас дома папку с документами, кто‑то услышал обрывок разговора — и дальше всё разошлось по привычной семейной «почте».
Вечером, когда Андрей вернулся с работы, телефон зазвонил почти сразу.
— Скажи мне, что это не правда! — услышали мы в динамике. — Скажи, что вы не собираетесь тащить чужого ребёнка в наш дом!
— Мы готовим документы, мама, — спокойно ответил он. — Это наше решение.
Дальше последовал поток знакомых фраз: про «позор на весь род», про «никогда такого не прощу», про «для меня ты больше не сын, если ты это сделаешь»...
Андрей выслушал и сказал только:
— Тебя никто ни к чему не принуждает. Ты можешь либо принять это, либо выйти из нашей жизни. Третьего не дано.
— Я отрекаюсь от вас! — крикнула она.
— Это твоё право, — ответил он и отключился.
Сейчас мы живём в состоянии ожидания. Документы ещё в процессе, впереди знакомство с реальными детьми, решения, от которых уже нельзя будет отмахнуться словами.
Мы оба волнуемся. Но это уже другие страхи — не про «я никчёмная, потому что не могу родить», а про нормальную ответственность взрослого человека.
Со свекровью мы почти не общаемся.
Иногда она пишет сухие сообщения Андрею по делам, не касающимся нашей будущей семьи. Но про усыновление молчит.
Готова ли она, если появится наш ребёнок, признать его своим внуком — я не знаю. Возможно, её позиция не изменится. И тогда наш мальчик или девочка вырастут без бабушки со стороны отца.
Больно ли мне от этой мысли? Да.
Считаю ли я, что из‑за этого мы должны отказаться от ребёнка, которого можем полюбить и вырастить? Нет. Ибо мы с Андреем выбрали свой путь еще год назад.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...