Юлия достала из кармана помятую пачку сигарет, закурила. Руки дрожали.
— Говори, что хотела.
Светлана не знала, с чего начать. Смотрела на эту женщину — когда‑то подругу, с которой пили чай на кухне, смеялись над глупыми сериалами, делились секретами. А потом Юлия встала на суде и сказала:
— Да, они ругались. Она била посуду. Она была не в себе последнее время.
И присяжные поверили.
— Зачем ты это сделала? — спросила Светлана просто. — Зачем соврала?
Юлия затянулась, выдохнула дым:
— Не знаю. Господи, Светка, я сама не знаю. Следователь вызвал — сказал: «Вы же соседка, вы же видели?» Я говорю: «Ничего не видела, жили тихо». А он: «Подумайте хорошенько. Если вы настоящая подруга, вы поможете следствию. Правда всплывёт, вы же понимаете?» И давил, давил… Намекал, что если я не дам показания, то буду выглядеть как укрывательница. А у меня дочка маленькая тогда была — десять лет. Я боялась.
Голос её дрогнул.
— Но это не всё, — прошептала Юлия. — Правда в том, что я завидовала тебе. Завидовала так, что внутри всё горело. Ты — красивая, умная, библиотекарь, книжки читаешь. Муж любящий, дом хороший, сад. А я — толстая продавщица с пьющим мужем, который сбежал, оставив меня с ребёнком и долгами.
Она замолчала, снова затянулась.
— И когда тебя арестовали, я подумала: «Ну вот, значит, она не лучше меня. Значит, и у неё жизнь — дерьмо». Я хотела верить в твою виновность, понимаешь? Чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством.
Юлия заплакала — некрасиво, всхлипывая, утирая слёзы ладонью. Тушь потекла, оставив чёрные полосы на щеках.
— А теперь моя Настя спрашивает про тот суд. Она умная, в университет поступила, юрист. Прочитала материалы дела — говорит: «Мам, тут нестыковок полно. Ты уверена, что всё правильно помнишь?» И я вижу, как она на меня смотрит. С недоверием. Как будто впервые меня видит и не узнаёт. Боюсь, что она отвернётся. Боюсь, что дочь меня возненавидит, когда узнает правду.
Светлана стояла и смотрела на эту плачущую женщину. И ей было странно — не было ненависти.
Была пустота. Юлия не чудовище, не злодейка. Просто слабый человек, который не выдержал давления, поддался зависти и страху. Жертва собственной мелочности.
— Я не могу тебя простить, — сказала Светлана медленно. — Не знаю, смогу ли когда‑нибудь. Но я понимаю. Ты была слабой. Тебя использовали. И ты сама себя наказала этими пятнадцатью годами, живя во лжи.
Юлия подняла на неё красные глаза:
— Что мне делать?
— Скажи правду. Официально. Когда дело откроют заново, дай новые показания. Признайся, что тебя заставили. Это единственный способ хоть что‑то исправить.
Юлия кивнула, вытерла лицо:
— Скажу. Обещаю.
Светлана уже поворачивалась к двери, когда Юлия окликнула:
— Стой. Есть кое‑что ещё.
Павел за две недели до того, как его нашли, приходил в магазин. Покупал коньяк — дорогой — и сигареты. «Парламент», кажется. Он никогда такое не брал, я удивилась. А с ним был мужик, незнакомый: худой, нервный, всё по сторонам смотрел. Одет по‑городскому — пиджак, брюки хорошие. Говорили о чём‑то шёпотом. Павел нервничал, смеялся как‑то неестественно.
Этот мужик расплатился, достал бумажник — толстый, набитый. Я запомнила, потому что у нас в деревне так с деньгами не ходят.
— Ты не знаешь, кто это был?
— Нет. Первый раз видела и больше не видела. Но Павел называл его… Как же… Борис, кажется. Или Боря? Точно не помню.
Светлана кивнула. Ещё одно имя, ещё одна ниточка.
Выходя из магазина, она столкнулась с молодой женщиной — светловолосой, в лёгкой куртке, с рюкзаком на плече. Лет двадцати восьми, с открытым лицом и умными серыми глазами.
— Простите, — женщина улыбнулась. — Вы Светлана Дмитриевна Островская?
— Да.
— Марина Светлова, учительница начальных классов. Три года назад приехала сюда из Вологды. Я слышала про вашу историю и про то, что дело, возможно, пересмотрят. — Она говорила тихо, чтобы не слышали прохожие, но в голосе была искренность. — Я хочу помочь, если вам нужна помощь.
Светлана недоверчиво посмотрела на неё:
— Почему?
Марина на мгновение замолчала, подбирая слова:
— Мой отец умер пять лет назад. Врачебная ошибка. Хирург перепутал дозу анестезии. Отца не стало, а хирург отделался выговором, потому что у него были связи. Я тогда поняла, что справедливость — хрупкая вещь.
— Её можно сломать, если никто не готов за неё бороться. Вы боретесь, и я хочу быть рядом.
В её глазах не было жалости. Была солидарность. Светлана узнавала в ней себя — молодую, идеалистичную, верившую в правду до того, как жизнь всё разбила.
— Хорошо, — сказала Светлана. — Приходи вечером. Расскажу, что мы знаем.
Марина кивнула, улыбнулась и пошла дальше. А Светлана смотрела ей вслед и думала: «Сколько жертв у этой истории? Сколько искалеченных судеб, сломанных жизней, не заживающих ран?»
*Ночная засада* была идеей Родиона.
— Он вернётся, — сказал старик уверенно. — Кто бы это ни был, он ищет что‑то. Шкатулку не нашёл — значит, будет пробовать снова. Мы его поймаем.
Они устроились в сарае, откуда хорошо просматривался весь двор и задний вход в дом: Родион, Кирилл, Марина и Светлана. Принесли термос с чаем, фонари; Кирилл захватил бейсбольную биту.
— На всякий случай, — пояснил он.
Ночь стояла тёмная, безлунная. Ветер шумел в кронах яблонь, где‑то вдали лаяла собака.
Время тянулось медленно, вязко. Светлана сидела на старом ящике, кутаясь в куртку, и вслушивалась в тишину. Рядом Марина шёпотом рассказывала Родиону про школу, про детей, которых осталось всего двенадцать в классе — деревня вымирала.
Кирилл молчал, как всегда, только иногда поглядывал на фотографию брата, которую держал в кармане. Светлана видела, как он достаёт её, смотрит при свете фонаря, потом убирает. Ритуал. Обещание.
Около часа ночи Кирилл выпрямился, поднял руку:
— Тихо.
Все замерли.
Фигура двигалась вдоль забора, пригнувшись. Мужчина невысокий, худощавый. Пробирался через огород, осторожно, стараясь не шуметь. Дошёл до заднего крыльца, попробовал дверь — заперто. Полез в карман — зачем‑то, отмычкой, наверное.
Родион щёлкнул выключателем. Яркий свет прожектора ударил по двору, выхватив из темноты фигуру незнакомца. Тот вскрикнул, заслонился рукой от света, развернулся и побежал.
Кирилл выскочил из сарая первым:
— Стой!
Но незнакомец бежал быстро — перемахнул через забор.
И скрылся в лесу.
Кирилл бросился за ним, продирался через кусты, спотыкался о корни. Светлана побежала следом, Марина — за ней. Родион остался у дома, прикрывал тыл.
Погоня длилась минуты три, не больше. Кирилл настигал, уже слышал дыхание беглеца, но тот нырнул во овраг, выбрался с другой стороны и исчез в темноте.
Кирилл остановился, согнувшись, тяжело дышал.
— Упустил, чёрт…
— Ты видел лицо? — спросила Светлана.
— Краем глаза. Не Павел. Точно не Павел. Другой. Но что‑то знакомое было… Не могу вспомнить.
Они вернулись к дому. Марина светила фонариком по земле, искала следы. И нашла.
— Смотрите!
На траве у забора лежала зажигалка — обычная газовая, красная, потёртая. Но на боку — гравировка золотыми буквами: «Золотой запас. К успеху — шаг за шагом».
Родион поднял её, покрутил в руках:
— Рекламная продукция пирамиды. Их раздавали вкладчикам. Значит, этот человек был связан с «Золотым запасом». Может, сам организатор? Может, жертва? Но точно не случайный прохожий.
Светлана взяла зажигалку, сжала в ладони. Холодная, чужая. Ключ к прошлому, которое не хочет отпускать.
— Он вернётся, — сказал Кирилл. — Раз не нашёл то, что искал, вернётся.
— Тогда мы будем готовы, — ответила Светлана.
Родион положил руку на плечо Светланы:
— Не бойся. Мы его поймаем.
Но Светлана не боялась. Она устала бояться. Пятнадцать лет страха. Хватит. Теперь пришло время ответов.
Вечером, когда Кирилл и Марина ушли, Родион остался. Они сидели на кухне, пили чай. Старик смотрел в окно, на темноту за стеклом, и вдруг заговорил:
— Знаешь, Светлана Дмитриевна, после смерти Ани я думал, что всё кончено. Жизнь прожита, дети выросли, уехали. Я один в пустом доме, и впереди ничего. Только старость и смерть. Просыпался по утрам и не понимал, зачем.
Он помолчал, потом продолжил:
— А потом ты вернулась. И это дело снова открылось. И я почувствовал азарт, как раньше, когда работал. Будто снова нужен, понимаешь? Будто могу ещё что‑то сделать. Помочь. Довести до конца то, что не смог пятнадцать лет назад.
Светлана посмотрела на него: седые волосы, морщины, усталые глаза. Но в этих глазах — огонь. Живой, непогасший.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, что не сдался. Спасибо, что поверил.
Родион кивнул:
— Мы найдём правду. Обещаю.
И она поверила ему. Потому что впервые за долгие годы рядом были люди, которые не судили, не отворачивались, не бросали.
Рядом были те, кто протянул руку. И это меняло всё.
Десять дней ожидания тянулись как годы. Светлана просыпалась по ночам, вслушивалась в тишину дома, ждала шагов, которые больше не приходили. Незнакомец исчез, будто растворился в осенних сумерках. Но зажигалка с гравировкой лежала на столе, напоминая: он где‑то рядом. Выжидает, готовится вернуться.
Тогда Родион позвонил и сказал:
— Денисов дал добро. Завтра едем в банк.
Она почувствовала не радость, а странную пустоту. Словно приближался последний экзамен, после которого уже некуда идти. Правда была где‑то там, в банковской ячейке, и, как только она её узнает, обратного пути не будет.
Вологодский областной банк располагался в самом центре города — в здании восьмидесятых годов, массивном, бетонном, с колоннами у входа и советским гербом над дверью. Внутри же всё переделали: мраморный пол, стеклянные перегородки, электронные табло. Прошлое, одетое в современность.
Как сама Светлана — женщина сорока пяти лет, прожившая две жизни, разделённые пятнадцатью годами тюрьмы.
Они приехали втроём: Светлана, Родион и следователь Денисов. Молодой мужчина лет тридцати пяти, в строгом костюме, с аккуратной бородкой и горящими глазами. Он пожал Светлане руку крепко, по‑деловому:
— Светлана Дмитриевна, я изучил ваше дело. Там столько нестыковок, что диву даёшься, как вообще дошло до приговора. Мой отец потерял в «Золотом запасе» 400 000 рублей. Все сбережения. Если мы раскроем эту пирамиду, найдём организаторов — это будет справедливость. Хотя бы запоздалая.
Светлана кивнула. Справедливость… Какое странное слово. Она почти забыла, что оно значит.
Их провели в служебное помещение — небольшую комнату без окон, с металлическим столом и стульями. Пришёл нотариус — пожилая женщина с пучком седых волос. Разложила документы, начала зачитывать формальности.
Голос её был монотонным, и Светлана слушала вполуха, пока внутри всё сжималось от напряжения. Руки дрожали. Она сплела пальцы, чтобы скрыть дрожь, но Родион заметил. Положил свою ладонь поверх её рук — тепло, надёжно.
— Всё будет хорошо, — прошептал он.
Сотрудник банка принёс металлический ящик — небольшой, размером с обувную коробку, с номером 347 на крышке.