Ключ, который нашли в шкатулке, лежал перед Светланой — маленький, потёртый, невзрачный. А за ним — правда, которой она боялась пятнадцать лет.
Нотариус кивнула:
— Можете открывать.
Светлана взяла ключ, вставила в замок, повернула. Щёлчок — и крышка подалась.
Внутри лежали пачки денег — аккуратные, перевязанные банковскими лентами. Купюры — по пять тысяч, восьмого и девятого годов, судя по оттискам банка на лентах.
Денисов надел перчатки, достал пачки, разложил на столе, пересчитал.
— Семь миллионов восемьсот тысяч рублей, — произнёс он тихо. — Вещественное доказательство.
Рядом с деньгами лежала папка — потёртая, с выцветшей надписью «Золотой запас». Внутренняя отчётность.
Денисов открыл её. Внутри — списки: сотни имён, фамилий, сумм. Триста человек, вложивших деньги в пирамиду. От пятидесяти тысяч до полумиллиона. Расписки, подписанные от руки. Схемы движения денег, нарисованные на миллиметровке. Всё тщательно, скрупулёзно — как бухгалтерия преступления.
Ещё там была флешка — старая, USB 2.0, с царапинами на корпусе. И письмо. Конверт белый, запечатанный. На нём — имя: «Светлана». Почерк Павла.
Денисов протянул конверт ей:
— Хотите прочитать сами? Или я вслух?
Светлана взяла конверт. Бумага — шершавая под пальцами, холодная. Она разорвала край, достала лист. Две страницы, исписанные торопливым, неровным почерком. Дата — 10 марта 2009 года. За две недели до того, как её жизнь рухнула.
Она начала читать про себя, но руки задрожали так, что буквы расплылись.
Родион забрал лист, прочитал вслух:
Светочка, если ты читаешь это, значит, я исчез. Или умер по‑настоящему. Или сбежал, как и планировал. Ты, наверное, ненавидишь меня. Имеешь право. Я должен тебе правду. Всю. Я был не просто участником «Золотого запаса». Я — один из основателей.
Вместе с Борисом Тарасовым и Олегом Ващенко мы создали эту схему в 2007 году. После кризиса люди хотели быстрых денег, хотели верить в чудо. Мы дали им эту веру, обещали 40 % годовых. Платили первым вкладчикам за счёт новых. Классическая пирамида.
Я втянулся случайно. Борис, старый знакомый ещё со школы, предложил заработать.
Светлана слушала, не отрывая взгляда от листа. Слова врезались в сознание, как осколки стекла. Всё, во что она верила, — ложь. Всё, что она потеряла, — плата за чужую жадность.
— Сказал: «Павел, ты же умный, ты же хочешь нормально жить, а не надрываться за копейки с резьбой по дереву». И я согласился, потому что хотел большего. Хотел, чтоб у нас с тобой был настоящий дом, машина. Отпуск за границей. Чтоб ты не работала библиотекарем за гроши, а могла просто заниматься тем, что любишь.
Сначала всё шло хорошо. Деньги текли рекой. Я привозил тебе подарки, покупал продукты, откладывал на будущее. Говорил, что заказы на резьбу пошли. Ты верила? Господи, как ты верила! И это разрывало меня изнутри.
А потом всё рухнуло. Кризис 2008‑го добил нас. Новых вкладчиков не было, старые требовали деньги обратно. Борис и Олег решили сбежать за границу, забрать всё, что осталось.
Но я утаил часть — восемь миллионов. Сказал им, что вложил в акции и потерял. Они не поверили, начали угрожать. Сначала мне, потом тебе.
А ещё были вкладчики. Те, кто потерял последнее: пенсионеры, матери‑одиночки, рабочие. Они приходили, требовали, проклинали. Один мужик сказал: «Я тебя найду, Островский, и убью». И я поверил, что убьёт.
Я был загнан в угол. Борис писал: «Если не вернёшь деньги, ты и твоя жена — покойники». Вкладчики искали меня. Милиция начала проверки. Я понял: выхода нет. Либо тюрьма, либо смерть.
Тогда я придумал план. Нашёл Илью Горелова — бродягу‑пьяницу, никому не нужного. Похож на меня: рост, волосы. Я подошёл к нему в баре, угостил, заговорил. Обещал денег. Он согласился пойти со мной. Думал, что я дам ему работу.
Я напоил его до беспамятства, а потом убил одним ударом по голове. Быстро. Он не мучился.
Изуродовал лицо — чтоб не опознали. Одел в мою одежду, надел моё кольцо, подбросил нож с твоими отпечатками — тот, которым ты резала хлеб утром. Ты даже не заметила, что я его взял.
Я думал, что оставлю тебе деньги. Ключ от ячейки спрятал в шкатулке, которую подарил. Хотел, чтоб ты нашла, когда всё утихнет.
— Но тебя арестовали слишком быстро. Я не успел ничего объяснить и сбежал. Прости меня, Света. Если сможешь…
Я был слабым. Жадным. Трусливым. Хотел денег, хотел лучшей жизни, но выбрал самый грязный путь. Ты заслуживала лучшего. Ты заслуживала честного мужа. Счастливой жизни. А я дал тебе только боль.
Эти деньги — то, что осталось чистого. Может, они хоть как‑то компенсируют тебе те годы, что ты потеряла из‑за меня.
Я всегда любил тебя. Но я любил деньги больше.
Прости.
Павел.
Тишина обрушилась на комнату — тяжёлая, как бетонная плита.
Родион сложил письмо, положил на стол. Денисов смотрел в бумаги, лицо — каменное. Нотариус молчал, глаза опущены.
А Светлана сидела и не чувствовала ничего. Не слёзы, не крик, не ярость — просто пустота. Огромная, выжженная пустота внутри, где когда‑то были любовь, надежда, вера в человека, с которым она связала жизнь.
Он убил — убил чужого человека, чтобы спастись. Подставил её, бросил на пятнадцать лет в тюрьму — и написал письмо, будто этого достаточно. Будто словами можно вернуть украденные годы.
— Значит, он действительно убийца, — прошептала она. — И я пятнадцать лет платила за его преступление.
Родион обнял её за плечи:
— Ты свободна теперь, Светлана Дмитриевна. По‑настоящему свободна. Это письмо — доказательство. Дело пересмотрят, тебя реабилитируют.
Денисов уже набирал номер телефона:
— Возбуждаю уголовное дело. Убийство Ильи Горелова. Мошенничество в особо крупном размере. Фальсификация доказательств. Это тянет на пожизненное, если найдём его.
Светлана кивнула.
Флешку Денисов забрал, вставил в ноутбук. На экране появились письма — переписка между Павлом, Борисом Тарасовым и Олегом Ващенко. Схемы, расчёты, угрозы.
Одно письмо Денисов прочитал вслух:
«Павел, если не вернёшь наши восемь миллионов, ты и твоя жена — покойники. Найду тебя, где бы ни спрятался». Борис.
23 марта 2009 года.
— За день до убийства, — отметил Денисов. — Тарасов. Борис Львович Тарасов есть в базе. Разыскивается с 2009‑го по делу о мошенничестве. Скрывается. Значит, он жив и ищет эти деньги. Это он приходил к дому.
Светлана посмотрела на Родиона:
— Ночной гость. Он знал про ячейку, ждал, когда дело утихнет, когда можно будет забрать деньги.
— Но мы его опередили.
Денисов кивнул:
— Теперь он опасен. Если узнает, что мы вскрыли ячейку, может попытаться вернуть деньги силой. Я выделю вам охрану.
Родион позвонил Кириллу. Тот приехал через час — ворвался в банк, лицо бледное, руки сжаты в кулаки.
Денисов показал ему письмо Павла, зачитал часть про Илью.
Кирилл слушал молча. Только челюсти сжались так, что скулы побелели.
Когда Денисов закончил, Кирилл опустился на стул, закрыл лицо руками. Плечи задрожали.
— Пятнадцать лет, — прошептал он сквозь пальцы. — Пятнадцать лет я искал. Не знал, жив он или мёртв. Хоронить не мог — не было тела. А оно всё это время лежало на кладбище. Под чужим именем. А этот ублюдок гулял на свободе.
Он поднял голову, посмотрел на Светлану. Глаза — красные, мокрые.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Спасибо, что не отступились. Теперь я могу похоронить брата по‑человечески. Можно поставить крест, написать его имя. Он будет не безымянным трупом, а Ильёй Гореловым. Моим братом.
Светлана протянула руку, сжала его ладонь. Два человека, связанных чужим преступлением, — два осколка одной разбитой истории.
Вечером, когда они вернулись в Сосновый Бор, Родион остался со Светланой. Они сидели на кухне, пили чай. За окном сгущались сумерки, ветер гнал опавшую листву по двору.
— Денисов говорит, что дело пересмотрят в течение месяца, — сказал Родион. — Ты получишь полную реабилитацию и компенсацию от государства — по миллиону за каждый год незаконного заключения.
— Пятнадцать миллионов, — повторила Светлана тихо. Она смотрела в окно. — Пятнадцать миллионов за пятнадцать лет… Миллион за год. Интересно… Сколько стоит один день в камере? Один час? Одна минута, когда ты просыпаешься и понимаешь, что жизнь прошла мимо?
Родион молчал. Слов не было. Деньги не возвращают время.
— А деньги из ячейки? — спросила Светлана.
— Вещественное доказательство. Их передадут пострадавшим вкладчикам, если найдём их. Многие умерли за эти годы, но кто‑то остался. Они получат хоть что‑то.
Светлана кивнула.
— Хорошо. Пусть хоть кто‑то получит справедливость.
Родион положил руку на её плечо:
— Ты свободна, Светлана Дмитриевна. По‑настоящему свободна теперь. Не по документам, а внутри. Правда открылась. Павел больше не твой муж. Он — чужой человек, преступник, убийца. Ты ему ничего не должна: ни памяти, ни верности, ни прощения. Ты свободна.
Она посмотрела на него — на этого старика с седыми волосами и добрыми глазами, который не отступился, когда все отвернулись; который верил, когда никто не верил; который вернул ей не только имя, но и веру в то, что справедливость ещё существует.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Родион Матвеевич.
Он кивнул, улыбнулся устало:
— Мы ещё не закончили. Найдём Павла. Найдём Тарасова. Доведём до конца. Обещаю.
И она поверила. Потому что впервые за долгие годы у неё была не просто надежда. У неё была правда и люди, готовые за неё бороться. А это меняло всё.
Новость распространилась по деревне за один день — как пожар по сухому лесу. Светлану оправдали. Павел был жив. Он убил, подставил её, сбежал.
Сосновый Бор замер в потрясении, будто кто‑то разом перевернул всё то, во что верили пятнадцать лет.
Первой пришла старуха Евдокия — восьмидесятилетняя, согнутая годами, с платком на голове и морщинистым лицом, изборождённым временем и болью. Она постучала в дверь робко, как будто боялась, что её прогонят.
Светлана открыла — и старуха опустилась на колени прямо на пороге.
— Господи, прости меня, грешную, — забормотала она, крестясь и кланяясь в пол. — Мы тебя в тюрьму упекли, дура старая я. Прокляла тебя тогда, плюнула вслед. А ты невиновная была. Невиновная!
Светлана подняла её, усадила на лавку в сенях, принесла воды.
Евдокия плакала навзрыд, утирала слёзы концом платка, и плечи её тряслись так, будто всё горе, накопленное за годы, вырывалось наружу.
— Я не знала, — хрипела старуха. — Все говорили — убила. Следователи говорили. Юлька Крюкова показания давала. Мы и поверили. Думали, коли судили, значит, виновата.