- Это она, точно говорю.
Старуха Евдокия перекрестилась так резко, словно отгоняла нечисть.
- Островская. Та самая.
Светлана услышала эти слова раньше, чем увидела лица. Голос пробил вечернюю тишину — острый и пронзительный, как гвоздь по стеклу. Автобус уже скрылся за поворотом, оставив после себя облако сизой пыли и запаха солярки.
Она стояла одна на пустой остановке с потёртой сумкой в руке — всё её имущество после пятнадцати лет. Три женщины у крыльца магазина замерли, как соляные столбы. Молчание растянулось, налилось тяжестью, и Светлана почувствовала, как холод ползёт по спине, хотя сентябрьский вечер был тёплым. Одна из старух, Галина Семёновна, бывшая соседка, отвернулась первой — демонстративно, словно увидела прокажённую.
Светлана шагнула вперёд. Ноги двигались сами, по привычке, размеренно, без лишних движений. Тюрьма научила экономить даже жесты. Только руки сжимали ручки сумки — крепко, до боли в ладонях. Деревня встретила её как чужую.
Сосновый бор изменился, но не вырос — скорее расслоился на два мира. Старые избы, почерневшие от времени, с покосившимися заборами и провалившимися крыльцами, стояли рядом с новыми кирпичными особняками за высокими заборами. Дачники из города скупали участки, сносили ветхие дома и возводили коттеджи с пластиковыми окнами, спутниковыми тарелками на крышах и ухоженными газонами — словно два времени столкнулись лбами на этой земле и не могли разойтись.
Резные наличники на старых домах облупились, потемнели. Когда-то они были гордостью деревни: каждый мастер вырезал своё особенное. Теперь это казалось музейной декорацией на фоне глянцевых фасадов. Светлана шла по центральной улице, и воспоминания накатывали короткими вспышками, как молнии в грозу.
Вот здесь, у колонны, она встретила Павла в первый раз. Июль 2004-го. Он помогал старухе Федосье дотащить вёдра до дома, а она засмеялась чему-то, и он обернулся. Посмотрел так, будто увидел не её, а чудо какое-то. Потом признался:
— Я подумал: «Не может быть, чтобы в нашей глуши такая красавица жила».
Она тогда не поверила. Считала себя самой обычной.
Вот магазин, где Юлия Крюкова продавала хлеб и молоко. Теперь вывеска новая — «Продукты. Круглосуточно». Юлия стояла за прилавком и смотрела в окно. Их взгляды встретились на секунду. Юлия отвернулась быстро, будто обожглась. Светлана не остановилась.
Идти дальше было легче, чем думать. Церковь Покрова Богородицы — XVIII век, деревянная с шатровой колокольней. Её недавно отреставрировали: краска свежая, золото на куполе блестит. Отец Михаил, наверное, добился-таки денег из области. Хорошо. Пусть хоть что-то в этой деревне живёт.
А вот и их улица — Луговая.
Крайний дом у леса. Сердце будто споткнулось, замерло на полшага, а потом заколотилось быстро и неровно. Светлана остановилась в десяти метрах от калитки. Дышала. Просто дышала.
Дом стоял как заброшенный храм. Бревенчатый, с мезонином под двускатной крышей — построенный ещё дедом Павлом в семидесятых. Тогда дед говорил:
— Строю на века. Чтоб внуки твои жили.
Внуков не случилось. Только она осталась. И даже она пятнадцать лет провела не здесь. Окна заколочены досками крест-накрест. Сад одичал: яблони разрослись, ветви спутались, под ними густая трава по колено. Антоновка — дедов сорт. Запах прелых яблок ударил в лицо — сладковатый, с горчинкой гнили. Яблоки лежали на земле, червивые, потемневшие. Никто не собирал. Никто не приходил.
Наличники потемнели. Резные, ажурные. Павел вырезал их сам на третий год после свадьбы. Две недели провозился, руки все в занозах были.
— Хочу, чтоб наш дом самым красивым был, — говорил он.
Теперь дерево почернело от влаги, узор стал похож на траурное кружево.
Светлана поднялась на крыльцо. Ступени просели, скрипнули под ногами. Замок ржавый, ключ в кармане — тот самый, который передали через адвоката. Она вставила ключ, повернула. Металл заскрежетал, сопротивлялся, но поддался. Дверь открылась. Пыль, паутина в углах. Запах затхлости, старого дерева и чего-то ещё. Забвения, что ли?
Светлана шагнула через порог, и половицы охнули под ногами так знакомо, что на мгновение показалось: она просто вернулась с работы. Сейчас Павел выйдет из мастерской, улыбнётся, скажет:
— А я уж заждался.
Но никто не вышел. В сенях полумрак. Она нащупала выключатель — не работает. Электричество отключили, конечно. Хорошо хоть в сумке фонарик.
Луч выхватил из темноты крючки для одежды, старую лавку, половик, вытканный бабушкой. Всё на месте. Всё мёртвое.
Кухня. Печь с изразцами — довоенная, дед привозил из разорённой усадьбы в сорок девятом. Голубые, с росписью. Семейная гордость. Теперь холодная, пустая. На столе скатерть, застиранная когда-то до белизны, чайник на плите, кружки в сушилке. Как будто хозяева просто вышли на минутку. Пятнадцать лет. Ни минутка.
Комната. Их спальня. Кровать застелена одеялом. Она сама стелила его в то утро, перед тем как её увезли. Перед тем как всё рухнуло.
Шкаф с книгами вдоль стены — родители подарили, когда она библиотекарем устроилась. Тургенев, Толстой, Чехов. Советские издания в коричневых переплётах.
Она открыла одну наугад.
«Анна Каренина».
Страницы пожелтели, пахнут прошлым. На комоде рамка для фотографий. Стекло грязное, но сквозь него проступают лица. Светлана взяла рамку, протёрла рукавом. Их свадьба. Июнь 2005 года. Она в белом платье, он в костюме, оба смеются. За спиной — этот дом, ещё живой тогда, с открытыми окнами и цветами на подоконниках. Павел обнимает её за талию, она прижимается к нему, и счастье на их лицах такое яркое, что больно смотреть.
— Мы будем жить долго и счастливо, — шепнул он ей тогда на ухо.
Она поверила. Светлана опустилась на край кровати. Фотография в руках. Пыль осела на одеяло, поднялась облачком. Она смотрела на этих двух молодых людей — чужих теперь — и не могла понять, когда всё сломалось. В какой момент Павел перестал быть тем человеком, которого она любила? Или он никогда таким и не был?
Снаружи завыл ветер — протяжно, тоскливо. Он гулял по трубе, и звук разносился по дому как чужое дыхание. Где-то вдали залаяла собака. Потом ещё одна. Деревня засыпала.
Светлана положила фотографию обратно на комод, сняла куртку, села на кровать, потом легла, не снимая одежды. Руки под голову, смотрела в потолок — на трещину, которая всегда была. Трещина осталась, а жизнь ушла. Плакать не хотелось.
Слёзы кончились где-то на седьмом году. Просто лежала и думала: что теперь? Куда ей идти из этого склепа, где всё пропахло прошлым? Зачем она вообще вернулась? Ответа не было. Только тишина, скрип половиц в соседней комнате от сквозняка, наверное, вой ветра, лай собак вдалеке и тяжесть в груди, которую ничем не выдавишь.
Её жизнь украли. Пятнадцать лет — почти треть всего, что у неё было. Молодость, надежды, будущее. Дети, которых не родила. Книги, которые не прочитала. Закаты, которые не увидела. Всё это где-то осталось в той реальности, которая могла бы быть, если бы Павел... Если бы...
Светлана закрыла глаза. Во тьме всплыли лица: надзирательница с каменным выражением, сокамерница Ирина, которая плакала по ночам, прокурор на суде, зачитывающий приговор.
— Признать виновной в убийстве мужа. Пятнадцать лет лишения свободы.
Она не убивала. Но кто поверил?
Снаружи что-то шевельнулось в саду. Ветка хрустнула. Светлана открыла глаза, вслушалась. Наверное, кошка бродячая. Или ёж. В деревне по ночам всегда кто-то шуршит.
Она повернулась набок. Устала. Так устала, что даже думать больше не могла. Просто лежала, вдыхала запах старого дома и медленно, незаметно провалилась в сон.
А дом стоял вокруг неё — молчаливый, тёмный, полный призраков — и хранил свои секреты.
Рассвет пришёл незаметно, просочился сквозь щели в заколоченных окнах бледными полосками света. Светлана проснулась от холода. Печь не топлена. Одеяло тонкое, а сентябрьские ночи в Вологодской области не прощают беспечности.
Она лежала, глядя в потолок, и слушала тишину. Странная эта вещь — тишина. В камере её никогда не было. Там всегда кто-то дышал, ворочался, скрипела койка, бормотала во сне Ирина, хлопала дверь в коридоре. А здесь — пустота. Звенящая в ушах.
Вставать не хотелось. Но руки сами потянулись сложить одеяло ровно, по углам, как учили. Тюрьма въедается в привычки глубже, чем думаешь. Светлана поймала себя на этом движении, замерла, потом нарочно скомкала одеяло и бросила на кровать. Здесь ей никто не скажет:
— Островская, порядок наводи!
На кухне она долго смотрела на печь. Изразцы холодные, чужие. Когда-то она каждое утро разжигала огонь: газа в деревне не было, электроплитка только летом выручала. Павел приносил дрова, складывал в поленницу у сарая — аккуратно, рядами, чтоб удобно было брать.
— Мужское дело, — говорил он и не разрешал ей таскать тяжести.
Светлана вышла во двор. Поленница стояла на месте. Дрова потемнели от времени, покрылись мхом, но верхние ряды были сухие. Он сложил их пятнадцать лет назад, а они всё ещё здесь. Она взяла полено — тяжёлое, шершавое, пахло сыростью и лесом. Понесла в дом.
Печь растапливалась плохо. Руки отвыкли, забыли, как скручивать бумагу, как укладывать щепки шалашиком, куда совать лучину. Но постепенно огонь разгорелся, затрещал, и по кухне поползло тепло. Светлана присела на лавку, смотрела на пламя сквозь открытую дверцу. В камере она мечтала об этом — о живом огне, о запахе дыма, о том, как языки света танцуют на стенах. Теперь это было, а радости не чувствовалось.
Уборка заняла весь день. Сначала она содрала доски с окон, работала ломом, который нашла в сарае. Руки заболели, ладони стёрлись, но она не остановилась. Доски падали с глухим стуком, и свет врывался в комнаты — яркий, безжалостный, выхватывающий из темноты каждую пылинку, каждую паутину, каждый след запустения.
Потом мыла полы. Ведро, тряпка, вода из колодца — ледяная, пахла железом. Она ползала на коленях, отирала грязь, вьющуюся в щели между досками, и думала о том, как когда-то мыла эти же полы каждую субботу. Павел смеялся:
— Ты же библиотекарь, а дома как истопница работаешь.
Она отвечала:
— Чистота — это уважение к дому.
Дед учил. В углу гостиной она нашла старую газету. «Вологодские вести», март 2009 года — пожелтевшая, хрупкая. Развернула. На третьей полосе заметка: «Финансовая пирамида. “Золотой запас” под следствием». Сотни вкладчиков потеряли сбережения. Светлана пробежала глазами текст. Обещали 40% годовых, люди несли последние деньги, а потом компания рухнула. Основатели скрылись.
Она сложила газету, сунула в печь. Бумага вспыхнула, почернела, рассыпалась пеплом. Какое ей дело до чужих афер? У неё своих бед хватало.
продолжение следует