В углу — верстак, массивный, ещё советский, отца Павла. На нём аккуратно разложены инструменты: стамески, рубанок, пила «Дружба» с проржавевшей цепью, напильники, тиски. Всё покрыто пылью, но видно — когда‑то здесь работали с душой.
Светлана подошла к верстаку, провела пальцем по дереву. Павел часами просиживал тут, вырезал наличники, шкатулки, рамки для фотографий. Говорил, что дерево живое, что оно дышит под руками.
Она любила смотреть, как он работает — сосредоточенный, увлечённый, счастливый. Таким она его и запомнила. До того, как всё переменилось.
— Светлана, гляди‑ка! — Родион присел у дальней стены, за стопкой бочек.
Она подошла, посветила фонариком.
За бочками — логово. Старый матрас, свёрнутый в рулон. Рядом — пустая консервная банка, обёртки от печенья.
Светлана наклонилась, подняла обёртку. «Юбилейное» из магазина Юлии Крюковой. На упаковке — штрихкод и срок годности: до 25 июля 2024 года.
— Свежее, — прошептала она. — Это всё свежее.
Родион поднял окурки — три штуки, примятые, с жёлтыми фильтрами. Понюхал:
— «Прима». Дешёвые. Неделю, максимум две назад курили.
Они переглянулись.
Значит, кто‑то жил здесь. Пока Светлана сидела в тюрьме — а может, и после её возвращения. Прятался в подвале, ел из консервов, курил, спал на матрасе… И теперь пытается что‑то найти.
Но что?
Родион поднялся, обошёл подвал по периметру, остановился у верстака, взял в руки шкатулку. Небольшая, из тёмного дерева, с резным орнаментом: листья, птицы, вьющиеся узоры. Крышка сорвана, петли погнуты. Кто‑то вскрывал её грубо — ломом или стамеской.
— Орех, — сказал Родион, поглаживая дерево. — Павел хвастался этой работой. Говорил, что сделал с секретом. Двойное дно, кажется.
Светлана взяла шкатулку из его рук. Руки задрожали. Она помнила эту шкатулку.
Март 2009 года. Их годовщина свадьбы — 4 года вместе. Павел подарил её утром, поставил на стол, улыбался загадочно.
«Открой», — сказал он.
Внутри лежало колечко — не золотое, деревянное, вырезанное вручную. Изящное, лёгкое. Она засмеялась, расцеловала его.
«А ещё здесь наше будущее спрятано», — добавил он, подмигнув.
Она решила, что он шутит. Что будущее — это их любовь, их планы, дети, которых они хотели.
Она не искала никаких секретов — просто поставила шкатулку на комод и хранила в ней мелочи: нитки, пуговки, старые открытки. А он имел в виду другое.
Родион перевернул шкатулку, ощупал дно. Нажал на один из резных листьев — щелчок, и нижняя панель отошла, открыв тайник. Узкая ниша, едва в палец глубиной. Внутри — сложенный листок бумаги и маленький ключ на цепочке.
Светлана развернула листок. Квитанция: «Вологодский областной банк. Аренда банковской ячейки № 347. Арендатор — Островский Павел Николаевич. Срок действия договора — с 15 февраля 2009 года по 15 августа 2024 года». Срок истёк два месяца назад.
Рядом с квитанцией — записка. Почерк Павла. Узнала бы из тысячи: неровные буквы, написанные в спешке.
«Если что‑то случится, Светочка, прости. Я хотел лучшего для нас. Здесь всё, что осталось чистого».
Светлана сжала бумагу так, что края сморщились. В горле встал ком — не слёзы, а что‑то большее, тяжёлое, как камень.
Значит, он знал. Готовился. Февраль 2009‑го — за месяц до того, как его убили. За месяц до того, как её жизнь рухнула.
Он знал, что исчезнет, оставил ей ключ, квитанцию… но не сказал, не предупредил. Просто подарил шкатулку, улыбался, шутил про будущее, а сам уже строил план — как сбежать. Как бросить её? Как подставить под удар?
— Сволочь, — прошептала она. — Сволочь чёртова.
Родион положил руку ей на плечо:
— Не сейчас, Светлана. Злость — потом. Сейчас надо думать.
Она кивнула, сглотнула комок. Родион прав. Злость — роскошь. Сейчас важно понять: что в той ячейке? И почему кто‑то так упорно ищет эту шкатулку?
Они поднялись наверх. В доме было тихо. Солнце пробивалось сквозь окна, освещая пыль в воздухе. Светлана заварила чай, они сели за стол. Молчали, обдумывали.
И тут в дверь постучали.
На пороге стоял мужчина — высокий, под метр девяносто, широкоплечий, в рабочей куртке и потёртых джинсах. Лет пятидесяти, с жёсткими чертами лица, сединой в тёмных волосах, руками в мозолях.
Он стоял, не заходя, и смотрел на Светлану внимательно, изучающе.
— Вы — Островская Светлана Дмитриевна?
Голос низкий, глуховатый.
— Да.
— Горелов Кирилл Иванович. — Он протянул руку. — Можно войти? Поговорить надо.
Оценивающий взгляд. Горелов заметил, кивнул:
— Не бойтесь, я не с плохим. Просто ищу брата. Пятнадцать лет ищу.
Они пропустили его в кухню, усадили за стол. Горелов достал из кармана фотографию, положил перед Светланой. На снимке — мужчина лет сорока, худощавый, с всклокоченными волосами и усталым лицом. Одет в старую куртку, стоит у какого‑то здания, щурится на солнце.
— Илья, — сказал Кирилл. — Мой младший брат. Пропал в марте 2009‑го. Бродяжничал, пил. Я тогда в дальнобое работал, месяцами дома не бывал. Приехал — его нет. Думал, заперт где‑то, в больнице лежит. Проверял морги, вытрезвители, больницы по всей области. Ничего. Как сквозь землю провалился.
Светлана смотрела на фотографию. Рост, телосложение, цвет волос — всё напоминало Павла. Не близнецы, конечно. Но издалека, особенно если лицо обезображено, можно спутать.
— Недавно вышел на след, — продолжал Кирилл. — Один дед из райцентра, бывший бармен, вспомнил. Говорит, видел Илью в баре за неделю до исчезновения. Сидел с каким‑то мужиком, тот угощал его, разговаривал о чём‑то. Дед запомнил, потому что Илья обычно один пил. А тут — компания. И деньги у него появились, расплатился сам.
Он показал деду фотографии местных, старые. Дед ткнул пальцем в одного:
— Ваш муж, Павел Островский.
Тишина упала, как топор.
Родион первым нашёлся:
— То есть вы думаете, что в гробу Павла лежит ваш брат?
Кирилл кивнул:
— Думаю. Даты совпадают. Илья пропал 20 марта. Павла убили 24‑го. Тело нашли обезображенным, опознали по одежде. А Илья как раз такого же роста был, волосы тёмно‑русые, как у Островского. Если лицо разбито, кто разберёт?
Светлана чувствовала, как мир качается под ногами.
Значит, Павел не просто сбежал. Он убил. Убил живого человека, бродягу, которого никто не хватится, чтобы инсценировать собственную смерть. Заманил его, напоил, убил, изуродовал лицо, одел в свою одежду, надел своё кольцо, а потом подбросил улики против неё и исчез.
— Господи, — прошептала она. — Он чудовище.
Родион принёс из папки фотографии с места преступления.
Тело в лесу, накрытое брезентом. Лицо снимать не стали — слишком страшно. Только общий план: одежда — рабочая куртка Павла, джинсы, ботинки; на пальце — обручальное кольцо.
— Эксгумация, — сказал Родион. — Нужна эксгумация и экспертиза ДНК. Если там ваш брат, Кирилл Иванович, мы это докажем. И тогда дело пересмотрят.
Кирилл сжал кулаки:
— Пятнадцать лет я искал. Пятнадцать лет не знал, жив он или мёртв. Хоронить не мог — не было тела. И вот оно, оказывается, лежит на кладбище под чужим именем. А Павел этот где‑то гуляет, живёт себе.
— За моего брата ответят?
— За всё ответят.
Светлана посмотрела на этого человека — незнакомого, но связанного с ней страшной нитью чужого преступления. Его брат умер, чтобы Павел мог сбежать. Её жизнь разрушена, чтобы Павел мог жить.
«Сколько ещё жертв у этой истории?»
— Но зачем? — спросила она. — Зачем ему всё это? Зачем бежать?
Родион взял со стола газетную вырезку — которую Светлана сожгла, но он принёс свою копию.
— Золотой запас. Финансовая пирамида. Кризис 2008‑го. Обманутые вкладчики. Может, он был замешан? — предположил Родион. — Может, должен был кому‑то? Или украл деньги. Или боялся мести.
Он помолчал, потом добавил:
— Я тогда, в 2009‑м, слышал слухи, что пирамидой занимались не только областные. Были и местные, кто людей в неё затягивал. Процент получали. Может, Павел был одним из них.
Светлана вспомнила последние недели перед исчезновением. Павел нервничал, часто уезжал в город, говорил по телефону шёпотом. Деньги у него появились — новые купюры, которые он прятал в кармане.
Она спрашивала: «Откуда?»
Он отвечал: «Заказ выполнил, за резьбу заплатили хорошо».
Она верила — потому что хотела верить. А он лгал. Всё время лгал.
— Нужно в банк, — сказал Родион. — Узнать, что в ячейке. Может, там ответы.
— Но я не могу просто прийти и открыть её, — Светлана посмотрела на квитанцию. — Срок аренды истёк. И я не арендатор.
— Можешь… — Родион достал телефон. — Ты вдова. Формально. Пока не доказано обратное, ты — наследница. Я свяжусь с прокуратурой, подниму дело, скажу, что есть новые обстоятельства. Это займёт время, но мы прорвёмся.
Кирилл встал:
— Я с вами. Если надо будет ДНК для сравнения — я дам. Если надо будет показания — дам. Всё что угодно, лишь бы найти того ублюдка, который убил Илью.
Светлана тоже поднялась, посмотрела на этих двух мужчин — старого следователя, не сдавшегося даже после отставки, и дальнобойщика, искавшего брата пятнадцать лет. И поняла: она не одна. Впервые за всё это время — не одна.
— Тогда начнём, — сказала она тихо. — Найдём его. И пусть ответит за всё.
Родион позвонил на следующий день. Голос звучал устало, но с нотками надежды:
— Дело сдвинулось. Денисов из областной прокуратуры заинтересовался. Молодой, амбициозный, хочет раскрыть пирамиду. У него отец тогда деньги потерял — вложил пенсию. Личная мотивация, понимаешь? Но через адвоката, через суд — это месяцы, Светлана Дмитриевна, может, полгода. Бюрократия.
Она слушала, прижав трубку к уху, и смотрела в окно. Сентябрь догорал: листья на яблонях желтели, ветер срывал их и бросал на мокрую землю.
«Полгода. Ещё полгода ждать, когда она уже потеряла пятнадцать лет».
— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем ждать.
— Не только ждать! — В голосе Родиона появилась сталь. — Будем копать. Чем больше мы соберём до того, как дело официально откроется, тем быстрее пойдёт. Надо понять, кто был с Павлом в этой афёре. Кто тот мужчина, что приходит к твоему дому? Кто ещё знает правду?
Светлана кивнула, хотя он не видел:
— Я поговорю с Юлией.
— Осторожнее. Она давала показания против тебя.
— Знаю. Но кроме неё — некого спросить.
Магазин Юлии Крюковой стоял на центральной улице — двухэтажное кирпичное здание с вывеской «Продукты. Круглосуточно». Внутри пахло хлебом, колбасой и чем‑то сладким — наверное, свежей выпечкой.
За прилавком стояла сама Юлия — полная женщина с крашеными рыжими волосами и усталым лицом. Увидела Светлану — застыла.
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Светлана тихо.
Юлия обернулась. В магазине больше никого не было — между обедом и вечером затишье. Она кивнула в сторону подсобки:
— Заходи. Только недолго.
Подсобка оказалась тесной, заставленной ящиками, мешками с мукой, стеллажами с консервами. Пахло затхлостью и табаком.