В гостиной повисла пронзительная пауза. «Дояркой???» — словно бы прозвучало в воздухе, хотя никто не произнёс этого вслух. На неё снова уставились все семь пар глаз, и теперь в этих взглядах читалось не просто любопытство, а нечто большее: изумление, лёгкое брезгливое недоумение.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXyU7G0DeUci8Pq5
— Я… я план всегда перевыполняю, — залепетала Прасковья, пытаясь хоть как-то защитить своё достоинство, достоинство своего труда. — У меня грамоты есть, меня уважают… Бурёнка моя, лучшая в округе корова, даёт рекордные удои…
— Так-так, — прервала её Елизавета Всеволодовна, и в её голосе зазвучали новые, жёсткие нотки. — Это проясняет многое. А муж ваш? Чем занимается? Тоже на ферме работает?
Прасковья выпрямила спину. Это была святая тема.
— Вдова я, — тихо, но чётко сказала она. — Больше двадцати лет прошло, как овдовела. Муж мой, Анатолий, погиб в апреле сорок пятого, под Берлином. Был он механиком-водителем. Медаль он получил посмертно… Сыночка Петра я одна поднимала, некому помочь было. Люди мы простые, это да. Но честные. В селе нас уважают, никто слова дурного не скажет! — последнюю фразу она произнесла с неожиданной силой, и в её глазах блеснули слёзы — от гордости, от боли, от нахлынувших воспоминаний.
Елизавета Всеволодовна на секунду смутилась, но быстро взяла себя в руки.
— Мне очень жаль, конечно, что ваша жизнь так тяжело складывалась. Страшное было время… — она сделала небольшую паузу, будто собираясь с мыслями. — Понимаете ли, Прасковья Ивановна, именно поэтому, как мать, я вынуждена быть с вами предельно откровенной. Я категорически против брака моей Веры с вашим Петром.
Удар был нанесён прямо, без прелюдий. Прасковья почувствовала, как похолодели кончики пальцев.
— Что ж мы… что мы можем поделать? — тихо проговорила она. — Дети-то наши взрослые, сами всё решили. Сердцами сошлись. Петя с Верой ко мне приезжали, я видела — любят они друг друга по-настоящему, крепко. Раз так, как мы, родители, можем им мешать? Неправильно это – любящие сердца разлучать.
— Вам наша квартира понравилась? — вдруг спросила Елизавета Всеволодовна, обводя взглядом роскошную гостиную. — Вижу, что понравилась. Мечтаете, чтобы Пётр здесь прописался? Чтобы он вот такими блюдами питался, таким вином угощался? — её голос зазвучал мягче, почти задушевно, но в этой мягкости таилась опасность. — Прасковья Ивановна, я вас как мать — понимаю. Любая мать желает своему ребёнку лучшей доли. Пётр — человек молодой, полный сил, у него всё впереди. Пусть добивается всего сам, честным трудом, строит свою жизнь, а не приходит на всё готовое! Не стыдно ли молодому мужчине паразитировать на чужом благополучии?
Остальные члены семьи, будто по команде, молча закивали, поддерживая её точку зрения. Это хоровое, безмолвное одобрение было страшнее любых слов.
И тут в Прасковье что-то перевернулось. Страх отступил, сдавшись внезапно нахлынувшему материнскому гневу, жгучей обиде за сына.
— Мой Петя вовсе не такой! — воскликнула она, и голос её, сначала дрогнувший, набрал силу. — Ему ничего от вас не нужно! Ни вашего вина французского, ни этой рыбы запечённой! Он сам всего добьётся. Мы люди небогатые, это правда. Живёт он в общежитии, учится и работает, на чужой хлеб не зарятся. Он Веру любит, просто любит, и хочет создать с ней семью. И больше ему ничего не надо! Ваших царских хором ему не надобно! И не смейте моего сыночка паразитом обзывать!
Она говорила горячо, сбивчиво, и каждое слово было выстрадано. В гостиной снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — потрясённой, напряжённой.
Елизавета Всеволодовна слегка побледнела, но быстро нашлась. Она даже попыталась натянуть на лицо подобие улыбки, вышедшее кривым и неестественным.
— Прасковья Ивановна, милая вы моя, — заговорила она слащаво. — Давайте будем благоразумны. Поговорите с Петром. Объясните ему, что он — не пара моей дочери. Если он её действительно любит, то должен отпустить – просто взять и уйти. Найти, в конце концов, девушку своего круга. Не нужно ломать Верочке жизнь.
— Как это — ломать жизнь?! — всплеснула руками Прасковья. — Да он её на руках носить готов! Он горы ради неё свернёт!
— Носить на руках — это, конечно, красиво, романтично — холодно заметила хозяйка. — Но жизнь состоит не только из романтики. Скажи вам прямо: у меня для Веры есть прекрасная партия: Александр, интеллигентный, образованный, с блестящими карьерными перспективами. Только что он с отличием окончил институт международных отношений. Он, как и мой муж, пойдёт по дипломатической линии. Но в отличие от Андрея Андреевича, который сейчас находится в Африке, Сашу направят в Европу. Скорее всего — во Францию! В Париж! — Елизавета Всеволодовна мечтательно закатила глаза, будто уже видела дочь на фоне Эйфелевой башни. — Только для дипломатической работы за рубежом Саше нужно быть семейным человеком, это важно. А невесты у Саши пока нет. Вот мы с его родителями и подумали… Вера — идеальная кандидатура. Красива, умна, воспитана. Этот союз выгоден всем!
— Какой ужас! — вырвалось у Прасковьи. Она встала, опершись руками о стол. — Да это вы хотите жизнь Верочке сломать! Хотите продать её, как вещь, ради какой-то карьеры, ради какого-то Парижа! Она этого Сашу не любит! Она любит Петю, я своими глазами видела, как они смотрят друг на друга!
— Вздор! — отрезала Елизавета Всеволодовна, и маска благородства слетела с её лица, обнажив жёсткую, непреклонную волю. — Я устраиваю дочери счастливое будущее! О такой жизни любая девушка мечтает: Париж, приёмы в посольстве, светская жизнь…
Прасковья медленно села обратно. Гнев улёгся, сменившись внезапной, леденящей ясностью. Она посмотрела на этих нарядных, благополучных людей и увидела не врагов, а слепцов, запертых в золотой клетке своих искажённых представлений о счастливой жизни.
— Была у нас в деревне история… — тихо начала она, и голос её приобрёл странную, повествовательную глубину, будто она рассказывала старинную притчу. — Зиночка, подруга моя, с детства мы дружили. Золотые руки у неё были, вышивала так, что загляденье, и лицом — чистый ангел, румянец на щеках, голубые глазки... Семья её бедная была, детей — двенадцать душ, Зина — старшая. Полюбила она Гришку, местного парня. И он её любил. Жить бы им да радоваться, да только бедны были оба, как церковные мыши.
Она замолчала, давая словам просочиться в сознание слушателей. Все молчали, заворожённые переменой в её облике. Из робкой, смущённой женщины она превращалась в уверенную рассказчицу.
— Отец Зиночки, как узнал, о том, что она замуж за Гришку собралась, - продолжила Прасковья, - кулаком по столу грохнул: «Не бывать этому! Нашёл я тебе жениха в соседнем селе, семья зажиточная, Власом парня звать. За него и пойдёшь». Зина в ноги отцу бросилась, рыдает: «Не губи, батюшка, не отдавай за нелюбимого. Не надо мне богатств, я с Гришей и в бедности счастлива буду». А он ей: «Молчать! Я сказал — за Власа пойдёшь. Будешь в достатке жить, спасибо мне потом скажешь».
Прасковья вздохнула, и взгляд её ушёл куда-то вдаль, за стены этой квартиры, в прошлое.
— Что могла несчастная девка поделать? Выдали её за Власа, как отец велел. Старше он её был на тринадцать лет, характер тяжёлый, скупой. Жила она, может, и в сытости, а счастья не видела. Тоска её заела. Приезжала она ко мне, плакала на моём плече: «Не могу, Прося, не могу я с ним. Душа не лежит к нему, сердце ноет». Потом и вовсе перестала приезжать. Ровно полтора года прожила Зина с Власом. А поздней осенью, когда река уже ледяной шугой покрывалась, нашли её. Утопилась. Не выдержала житья с нелюбимым мужем. Сердце не обманешь.
В гостиной стояла гробовая тишина. Даже Елизавета Всеволодовна не находила слов. Рассказ простой женщины прозвучал, как гром среди ясного неба, и положил конец всему её тщательно выстроенному плану.
— Мне ехать пора, — вдруг сказала Прасковья, поднимаясь. Её движения были спокойны и полны внезапного достоинства. — На последний автобус нужно успеть. Спасибо за угощение, только… — она обвела взглядом стол, — еда эта ресторанная, она без души. Красивая, а на вкус — пустая. То ли дело картошка из своей печи, с дымком, или огурчик, только что с грядки. И вино ваше… — она посмотрела на недопитый бокал, — простите, но кислятина. Мне наша рябиновая наливочка, настоянная на доброте, милее всяких заморских вин.
Она не стала ждать ответа, кивнула и пошла к выходу. За столом все сидели, словно окаменев.
— Я вас провожу, — наконец опомнился муж Ангелины Всеволодовны, поднимаясь.
На лестничной площадке, затянутой вечерними сумерками, Прасковья прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза. Силы, неизвестно откуда взявшиеся пару минут назад, покинули её. «Всё пропало, — стучало в висках. — Подвела я Петю. После таких моих речей его и на порог-то не пустят. Язык мой — враг мой… Не смогла промолчать, не смогла быть вежливой, не смогла сдержаться…»
Она медленно спустилась по лестнице и вышла на улицу, где уже зажигались фонари. Дорога в село казалась бесконечной. В автобусе она сидела у окна, не видя мелькающих огней, вся погружённая в пучину отчаяния и самообвинений.
А в квартире, которую она покинула, за столом разразилась настоящая буря. Молчание было взорвано.
— Нет, знаешь, Лиза… — первой заговорила пожилая тётка, которая просила Прасковью рассказывать о себе. — Она, конечно, простая женщина и явно не нашего круга, но в её словах есть правда. Сейчас не девятнадцатый век, чтобы детей против воли женить. Ты слышала историю про её подругу Зину? Ужас!
— Да брось ты, тётя Валя, — отмахнулась было Елизавета Всеволодовна, но в голосе её уже не было прежней уверенности. — Драматизирует она всё. В Париже Вера была бы счастлива, а к Саше привыкла бы.
— А если нет? — тихо, но твёрдо вступила сестра, Ангелина. — Если Верочка повторит судьбу той Зины? Ты готова взять на себя такую ответственность? Я, честно говоря, после этого рассказа… мне не по себе. Эта Прасковья… она говорит от сердца.
— И что теперь? Отдать Верочку за её Петра? Сына доярки? — голос Елизаветы Всеволодовны дрогнул от бессильной ярости. — Не для того я её учила музыке, языкам…
— А может, она права? — снова сказала тётя Валя. — Пусть Вера сама выбирает. Она взрослая. И Прасковья Ивановна, похоже, не какая-то проходимка. Женщина, потерявшая мужа на войне, одна поднявшая сына, уважаемая в своём селе. У неё есть стержень.
— Да при чём здесь это уважение?! — почти закричала Елизавета Всеволодовна, но потом тяжело вздохнула и опустила голову. — Ладно… Подождём, что муж скажет. Андрей вернётся через неделю.
— Андрей, я думаю, как раз не будет против, — заметила Ангелина. — Он всегда говорил, что главное — чтобы Верочкин избранник человеком был хорошим.
— В том-то и дело, Геля, что не будет Андрюша против, — с горечью произнесла Елизавета Всеволодовна, и впервые за весь вечер в её глазах мелькнуло нечто похожее на растерянность. — Я это знаю. Но почему всё — против меня? Я же хочу дочке жизнь красивую устроить! В Париже! Ах, романтика!
Тем временем Прасковья вернулась в своё село. Сумерки уже густели, окрашивая избы в синие тона. Она шла по знакомой улице, не замечая ни запаха дыма из труб, ни пересвиста птиц в садах. Вся её душа была полна горечи.
— Тёть Паш! Тёть Паш! — раздался звонкий голосок, и по пыльной дороге со всех ног припустил к ней соседский мальчишка Васька. Он споткнулся, широко раскрыв глаза. — Тёть Паш! Вы совсем как горожанка! Такая красивая!
Прасковья машинально провела рукой по гладко уложенным волосам. Она и забыла уже про салонную укладку. Вся эта мишура казалась ей теперь глупой и ненужной попыткой влезть в чужую кожу.
— Красивая-то, может, и красивая, — тихо, словно самой себе, пробормотала она, глядя куда-то мимо мальчишки, на темнеющий огород. — Да только умная ли? Нет… Глупая я баба. Очень глупая. Всё испортила…
Она потрепала мальчишку по вихрам и побрела к своему дому, родному и уютному, пусть в нём не было шика московской квартиры, в которой она недавно побывала.
Той ночью Прасковья долго не могла уснуть, прислушиваясь к привычному поскрипыванию деревянного дома и ворочаясь на жестковатой перине. Ей снова и снова виделась гостиная с хрустальной люстрой, блюда с заморской едой и семь пар холодных, оценивающих глаз. И её собственная горячая, отчаянная речь, которая, как ей казалось, всё загубила.