На следующее утро Прасковья, несмотря на бессонную ночь, как ни в чём не бывало, отправилась на ферму. Работа — тяжёлая, простая, знакомая до каждого движения — всегда была её спасением. Звонкие струи тёплого молока, мычание довольных бурёнок, запах сена и навоза — всё это было реально, осязаемо, честно. Здесь не нужно было выбирать слова или бояться опозориться. Здесь она была на своём месте. Подруги-доярки, видя её лицо с тёмными кругами под глазами, расспрашивать не стали, только молча помогли, взяв на себя часть её нормы. Сельская солидарность понимала беду без лишних слов.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXzFGstu-kAyj_fS
А через четыре дня, когда Прасковья вернулась с фермы и топила печь, чтобы испечь хлеб, под окном резко затормозила «Волга». Из машины вышла не Елизавета Всеволодовна, как подумала Прасковья, а сам Андрей Андреевич, отец Веры. Он был высок, немного сутуловат, в простом, но качественном костюме, и его лицо, обветренное под африканским солнцем, выглядело усталым и добрым.
Сердце Прасковьи упало. «Приехал отчитывать, — мелькнула мысль. — Или требовать, чтобы Петя отступился от Верочки».
Она вытерла руки о фартук и вышла на крыльцо.
— Здравствуйте, Прасковья Ивановна, — мужчина снял шляпу и слегка наклонил голову. — Простите за беспокойство и визит без предупреждения. Мы можем поговорить?
— Проходите в кухню, — глухо сказала Прасковья, пропуская его.
Андрей Андреевич вошёл, окинул взглядом чистую, скромную комнату с вышитыми рушниками на стенах и старой печью, сел на предложенный стул, отказавшись от чая.
— Я вернулся вчера, — начал он, медленно выбирая слова. — И застал дома… ну, скажем так, последствия вашего визита. Елизавета Всеволодовна немного расстроена.
Прасковья молчала, глядя в пол, готовясь к удару.
— Она мне рассказала про знакомство с вами. В первую очередь, про вашу… весьма прямолинейную оценку кулинарных изысков, — в его голосе послышались нотки чего-то, похожего на усмешку. — И рассказанную вами историю про Зину.
Он помолчал.
— Знаете, Прасковья Ивановна, я много езжу по миру. Видел разное богатство и разную бедность. И давно понял, что настоящее богатство — вот в таких вещах, — он кивнул на аккуратно заштопанную, но чистую скатерть, на трёхлитровую банку с только что сорванными полевыми цветами. — В честности. В силе духа. В умении любить и жертвовать. Моя жена… она очень хочет для Веры «лучшего». Но её понятие о лучшем иногда слишком узко. Оно упирается в географию и обстановку. Для неё лучшее – это значит богато.
Он посмотрел на Прасковью прямо, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни усмешки.
— Я поговорил с Верой. Она писала мне про Петра, когда я ещё был за границей. Она любит вашего сына. Вера – взрослая девушка с головой на плечах. А ещё я поговорил с женой. Мы говорили с ней долго, никак не могли сойтись во мнении. Да, кстати, после вашего ухода, как мне пересказали, у них там был целый семейный совет, и многие вас поддержали.
Прасковья подняла на него глаза, не веря своим ушам.
— Так что… я приехал, во-первых, чтобы лично познакомиться с матерью человека, которого выбрала моя дочь. А во-вторых, чтобы сказать вам вот что. Я не против их брака. Пусть женятся. Пусть строят свою жизнь, как сами захотят. А мы, родители, будем им помогать, а не мешать. Если, конечно, вы тоже не против.
Слёзы, которых она так стыдилась в чужой гостиной, теперь хлынули сами, тихие и очищающие. Она не могла вымолвить ни слова, только кивала, сжимая в руках уголок фартука.
— И ещё одно, — Андрей Андреевич улыбнулся, и его лицо сразу помолодело. — Елизавета Всеволодовна передала, что просит прощения за то, что наговорила про вашего сына. Говорит, была не права. Она упрямая, избалованная, но не бессердечная. История про Зину её сильно задела, дала пищу для размышлений.
Прасковья вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Да я… я и не серчаю. Главное — чтобы наши дети были счастливы. А они будут счастливы вместе, я знаю. Есть у них любовь…
— Я в этом тоже уверен, — гость встал. — Так что давайте договариваться о свадьбе.
— Да, давайте договариваться... Только не надо на свадебный стол всякие эти заморские блюда и вина, которыми меня потчевали у вас дома.
- Как скажете, пусть будет ваша душевная рябиновая наливка, - усмехнулся мужчина.
Впервые за много дней Прасковья рассмеялась, искренне и легко.
«Верочка-то в отца пошла, такая же простая» - подумала она.
Свадьбу сыграли через два месяца. Невероятно пышную по деревенским меркам и очень душевную по столичным. Местом выбрали небольшое, уютное кафе в Подмосковье — компромиссный вариант.
Со стороны Веры гостей было много: родственники, друзья родителей, коллеги отца. Со стороны Петра — Прасковья, несколько его друзей из техникума и с работы и целая делегация из села. Две такие разные компании сначала стеснительно кучковались по разным углам зала, но под звуки живого оркестра, тёплые речи и общее застолье постепенно перемешались.
Пётр финансово помог матери купить новое платье, туфли она купила на собственные сбережения, опять сделала стрижку и укладку в московском салоне.
Елизавета Всеволодовна держалась с подчёркнутой, чуть натянутой корректностью, стараясь не вступать в контакт с деревенскими. Андрей Андреевич, напротив, сразу нашёл общий язык с мужиками из деревни, обсуждая с ними достоинства разных сортов картофеля и тонкости копчения сала и, казалось, такие разговоры были ему вполне по душе.
Когда основные тосты были сказаны, музыка стихла, и гости разбрелись по залу, Прасковья подошла к молодожёнам. Пётр, в новом костюме, казался таким взрослым и счастливым, а Вера в белом изысканном платье словно светилась изнутри. Молодожёны держались за руки, не отпуская их ни на секунду.
— Сынок, доченька, — начала Прасковья, и голос её дрогнул от переживаний и переполнявшей её нежности. — Дорогие мои. Богатых подарков я, простая труженица села, вам сделать не могу. Но я приготовила вам подарок от всей души, от самого сердца.
Она обняла их обоих, крепко, по-матерински, а затем решительно направилась к небольшой эстраде, где расположились музыканты. Пётр догнал её, взял под локоть.
— Мам, ты куда? Что ты задумала? – удивился он.
— Спеть хочу для вас, для вас двоих. Хочу благословить вашу долгую семейную дорогу песней.
— Мам, ты же сама говорила, что не пела с тех самых пор, как отец погиб… — в глазах Петра мелькнула тревога. – Вдруг пропал твой голос?
— Не переживай, сыночек, — улыбнулась Прасковья. — Пою я, пою! Сердце моё оттаяло. Репетировала я долго. Иду на ферму — пою. На ферме – пою, даже коровки мои подпевали мне в такт. Иду с фермы — тоже пою. Васёк заслушивался моим пением. Говорит: «Тёть Паш, ты прям, как соловей». Ну что, сынок, доверишься соловью?
Пётр посмотрел в её глаза — ясные, спокойные, полные твёрдой решимости. И кивнул.
— Иди, мама, на сцену. Пой, раз душа поёт. Удачи тебе.
- Я не подведу, - тихо сказала Прасковья.
«Боже мой, что это ещё за номер? — услышала Прасковья за спиной сдавленный шёпот Елизаветы Всеволодовны. Та побледнела, схватив сестру за рукав. — Геля, она хочет петь? Перед всеми? Перед всей этой публикой? Это же полный крах… Нет-нет, только этого не хватало!»
Но Прасковья уже поднялась на три ступеньки, ведущие на сцену. Она что-то тихо сказала пожилому мужчине, сидящему за роялем. Тот кивнул, легко пробежал по клавишам, извлекая тихую, пронзительную аккордную последовательность. Прасковья дрожащей рукой взяла микрофон. Её фигура в скромном платье на фоне бархатного занавеса вдруг обрела невероятное достоинство.
— Дорогие мои дети, Петя и Вера, — голос её, вначале срывающийся, окреп, наполнился силой, идущей из самой глубины. — И все вы, гости дорогие. Эта песня — про любовь, что сильнее всех преград. Про верность, что крепче любой стены. И про дом, где бы он ни был, — лишь бы в нём было тепло от сердец.
Она закрыла на мгновение глаза, отдышалась. И запела.
Это была не городская романсовая лирика и не весёлая частушка. Это была старинная, протяжная русская песня, песня, что пели в её деревне на покосах и на долгих зимних посиделках. Песня о разлуке и верности, о тоске по дому и радости встречи.
Голос у Прасковьи оказался необыкновенным — низким, грудным, бархатным, с едва уловимой, берущей за душу хрипотцой. Он не гремел, не поражал вокальными пируэтами, а лился, как глубокая, чистая река, затягивая в своё течение каждого. В нём слышались и шелест полевых трав, и скрип снега под полозьями, и тихий плач женщины у окна, и безудержная радость возвращения. Она пела не для публики, а для сына и его любимой, глядя прямо на них, и каждый звук был благословением, каждый оборот — напутствием.
В зале замерли. Даже официанты, разносящие подносы, остановились у дверей. Городские гости, сначала скептически приподнявшие брови, постепенно размягчались, поддаваясь магии этого чистого голоса, несущего в себе целый мир, им незнакомый и вдруг ставший бесконечно близким. Сельские гости тихонько подпевали, качая головами, на их глазах блестели слёзы — они узнавали свою правду, свою душу в этой песне.
Прасковья пела, и казалось, время остановилось. Последняя нота прозвучала и медленно растаяла в воздухе. Наступила полная, абсолютная тишина. А потом зал взорвался. Овации были не просто вежливыми — они были оглушительными, идущими от сердца. Люди вскакивали с мест, аплодировали, не скрывая восторга. Прасковья, смущённо улыбаясь, сделала небольшой, старомодный поклон и хотела было сойти со сцены.
— Браво! Браво, Прасковья Ивановна! — кричал Андрей Андреевич, поднимаясь со своего места, его лицо сияло. — Это невероятно! Умоляю, спойте ещё что-нибудь! Ещё одну песню! Мы вас просто так не отпустим. Так ведь?
Его поддержали другие голоса, и сельские, и городские. Даже Елизавета Всеволодовна, всё ещё растерянная, но уже с другим выражением лица — потрясённым, ошеломлённым, — молча кивала, не в силах оторвать взгляд от своей «деревенской сватьи-доярки».
Прасковья вопросительно посмотрела на молодожёнов. Вера, сияющая, слёзно кивала, прижавшись к плечу Петра. Тот гордо смотрел на мать, и в его глазах тоже стояли слёзы.
И Прасковья запела ещё. Сперва весёлую, озорную плясовую, под которую пустились в пляс даже самые чопорные гости. Потом — лирическую, про материнскую любовь. И напоследок — старинный обрядовый напев, благословляющий молодую семью на долгую и счастливую жизнь. Каждая песня была исполнена талантливо, каждая песня находила отклик в душах.
Когда Прасковья, наконец, сошла со сцены под непрекращающиеся аплодисменты, к ней первой подошёл именно Андрей Андреевич. Он взял её руки в свои и крепко пожал.
— Вы — удивительная женщина, Прасковья Ивановна. Спасибо вам. За песни, за вашу душу. И за воспитание сына. Я уверен, что он сделает мою единственную дочь счастливой.
- Спасибо, - залилась краской Прасковья. – А в Пете вы не сомневайтесь, он ради Верочки на всё готов.
Следом, немного нерешительно, подошла Елизавета Всеволодовна. В её руках дрожал бокал.
— Прасковья Ивановна… я… — она запнулась, ища слова. — Я не ожидала. Вы меня поразили. Простите меня, пожалуйста, за тот приём в нашем доме. Я вела себя ужасно, мелочно, глупо. Я видела только то, что хотела видеть. А вы… вы показали нам всем, что такое настоящая ценность. Искренность. Талант. Сила. — Она сделала глоток вина, будто для храбрости. — Давайте… давайте начнём всё сначала. Для детей наших. Я очень хочу быть хорошей тёщей для вашего Петра. И… давайте попробуем стать хорошими сватьями друг для друга.
Прасковья посмотрела в её глаза, теперь наполненные искренним раскаянием, и мягко улыбнулась.
— Какие уж обиды, Елизавета Всеволодовна. Всё уже позади. Главное — что впереди. Вон они, наши дети, ради них мы и живём. И нам с вами теперь одно дело — поддерживать их, а потом и внучат наших общих нянчить. А там, глядишь, и песни внучатам вместе петь будем колыбельные.
И они обнялись. Неловко, поначалу несмело, две такие разные женщины, чьи миры столкнулись в одной точке ради любви их детей. И в этом объятии было начало новой, настоящей семейной истории.
Свадебное торжество продолжалось почти до самого утра. А Прасковья Ивановна, вернувшись в своё село к полудню, первым делом пошла на ферму. Ей нужно было подоить вверенных ей бурёнок и рассказать им, какой замечательной была свадебная ночь.
Жизнь, простая и мудрая, шла своим чередом, и в ней теперь было ещё на одну любовь и на одну семью больше. А в сердце звучала новая, тихая и радостная песня.