Зажав в холодных ладонях сумочку, Прасковья Ивановна застыла на площадке перед дверью квартиры, за порогом которой, как ей казалось, решалась судьба её единственного сына, Петра.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXuU2QruuSxUNAME
Сердце колотилось так громко, что казалось, его стук разносятся по всему подъезду. В последний раз, как перед исповедью, она достала из сумочки маленькое зеркальце. В его круглом окошке отразилось незнакомое лицо с аккуратной, модной стрижкой и салонной укладкой.
«Господи, неужели это я? Вот какая причёска, даже морщины не так видны! Только… только денег вся эта красота стоила для меня непомерных» — прошептала она, и на миг ей показалось, что в стекле мелькнула тень прежней Прасковьи — с пучком волос, убранным под старый платок, и морщинками у глаз от постоянного прищура на весеннем ветру или летнем солнце.
Прасковья поправила складки на платье, одолженном женой председателя. Материя казалась слишком тонкой, скользкой, ненадёжной.
«Ох, только бы платье Анны Семёновны не испортить, - думала она. – Мне тогда с ней не расплатиться. Я и так Тоньке халат новый должна. Ох, растяпа я, растяпа…»
Прасковья глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, и трясущимся пальцем нажала на кнопку звонка, украшенную изящной рамочкой. Звук прозвенел где-то в глубине жилища. Она молилась про себя, чтобы дверь открыла Вера, успевшая стать ей по-дочернему близкой всего за один визит в деревню. С Верой всё было бы проще, понятнее, не так жутко.
Но судьба, казалось, решила испытать её до конца. Дверь открылась не сразу. Сначала послышались неспешные шаги, затем щелчок замка, и в проёме возникла женщина. Не Вера. Высокая, статная, в строгом шёлковом платье цвета голубого льда, она с первого взгляда окинула Прасковью оценивающим, проницательным взглядом, который успел заметить и волнение гостьи, и то, как неловко сидит платье на крепком, привыкшем к труду теле.
— Добрый день. Вы, я полагаю, Прасковья Ивановна? — голос был ровным, вежливым, но в нём не было ни капли тепла, лишь холодноватая учтивость.
— Здр… здравствуйте, — выдохнула Прасковья, и язык будто онемел. — А вы… Елизавета Всеволодовна?
Женщина едва заметно улыбнулась уголками губ.
— Нет, я её сестра, Ангелина Всеволодовна. Проходите, пожалуйста.
Она отступила в сторону, жестом приглашая войти. Улыбка так и не коснулась её глаз, серых, как сталь, и внимательных. Эта ледяная сдержанность лишь усилила тревогу, сжимавшую Прасковье горло. Она переступила порог, оказавшись в просторной прихожей, застланной дорогим ковром с причудливым узором. Воздух был пропитан тонкими, незнакомыми ароматами — не домашними пирогами и уютом, а чем-то дорогим, чуждым. Прасковья замерла на коврике, боясь сделать лишний шаг.
— Не стойте в дверях, проходите в гостиную, — вновь пригласила Ангелина Всеволодовна, жестом указывая вглубь квартиры, откуда доносился тихий гул голосов.
— А Верочка дома? — спросила Прасковья, не двигаясь с места. Ей казалось, что пройти дальше — значит безвозвратно ступить в клетку с тиграми.
— Веры нет, — ответила женщина, и её слова прозвучали, как конец последней надежде.
— Она придёт позже?
— Вера уехала за город к подруге. Вернётся только завтра к вечеру.
Прасковья почувствовала, как почва уходит из-под ног, весь расчёт на поддержку будущей снохи рассыпался в прах.
— Я думала… мы договорились, что Верочка будет… — она запнулась, с трудом подбирая слова. — Что она будет на встрече…
— С Верой вы уже познакомились, — невозмутимо констатировала Ангелина Всеволодовна. — И, как я понимаю, нашли общий язык. Теперь же с вами хотят познакомиться другие члены нашей семьи. Это вполне естественно, свадьба – дело серьёзное.
— Члены семьи? — прошептала Прасковья, и её голос окончательно дрогнул. — Но Вера сказала, что будет только Елизавета Всеволодовна и, она сама, Верочка…
Прасковья стояла, прижимая сумочку к груди, будто щит, ни жива ни мертва. Её собеседница слегка наклонила голову.
— У нас семья большая, очень дружная и, скажем так, вовлечённая в жизнь друг друга. Судьба Веры для всех нас имеет огромное значение. Поэтому все желают вас видеть. Не заставляйте себя ждать, проходите.
Повторный жест был уже не приглашением, а мягким, но не терпящим возражений приказом. Прасковья, повинуясь, сделала шаг, затем другой. Ей казалось, что она не идёт по мягкому ковру, а ступает по шатким мосткам над глубоким омутом. Хотелось обернуться и бежать — бежать прочь из этого дорогого и благополучного дома назад, в свою простую, но такую ясную сельскую жизнь.
Но позади была не только своя жизнь. Позади был Петя. Её сын, её свет, её боль и гордость. Что только не сделаешь ради своего дитя? Ради его счастья можно заглянуть и в пасть к самому суровому зверю, можно выдержать любые испытания. Мысль о Пете придала ей немного твёрдости.
Ангелина Всеволодовна провела её через арку, и Прасковья замерла на пороге гостиной, не в силах сдержать изумлённый вздох. Комната была огромной, залитой светом массивной хрустальной люстры. Высокие окна были задрапированы тяжёлым бархатом. Вдоль стен стоял гарнитур из светлого дерева, которого Прасковья никогда прежде не видела — не дуб, не сосна, что-то импортное, заморское. На блестящих поверхностях стояли хрупкие фарфоровые статуэтки, лежали альбомы в кожаном переплёте. Всё сияло, сверкало, дышало недосягаемым, почти музейным богатством.
— Красота-то какая… — невольно вырвалось у неё шёпотом, и она тут же смутилась, будто поймала себя на чём-то неприличном.
— Нравится? — раздался спокойный, властный голос из глубины комнаты.
Прасковья перевела взгляд на большой овальный стол, вокруг которого, как на торжественном совете, располагались люди. Во главе, в резном кресле с высокой спинкой, сидела женщина. Она была очень похожа на Ангелину Всеволодовну — те же высокие скулы, прямой нос, собранные в строгую причёску волосы, — но в её облике чувствовалось нечто более значительное, почти царственное. Это, без сомнения, была сама Елизавета Всеволодовна, мать Веры.
— Я и не думала, что такое бывает, — честно призналась Прасковья, чувствуя, как жар заливает её щёки. — У нас всё попроще, по-деревенски, мы-то люди простые…
Она махнула рукой, и этот жест окончательно выдал в ней человека другого мира. Только сейчас она осознала, что на неё пристально смотрят не две, а целых семь пар глаз. Кроме Елизаветы Всеволодовны и её сестры, за столом сидели пожилая, степенная пара — тётка Елизаветы с мужем, а также супруг Ангелины Всеволодовны и их двое взрослых детей – сын и дочь. Все они были одеты с подчёркнутой, будто небрежной элегантностью, и их молчаливое внимание было тяжелее любого допроса.
— Что же вы стоите? Присаживайтесь, Прасковья Ивановна, — пригласил её мужчина лет пятидесяти, супруг Ангелины Всеволодовны, указывая на свободный стул.
Прасковья, робея, опустилась на самый его краешек. Стул оказался невероятно удобным, мягким, но сидеть на нём было мучительно. Взгляд её скользнул по столу, и она едва не ахнула вновь. Стол буквально ломился от угощений, которые она видела разве что на картинках в журналах. На серебряных блюдах возлежала огромная рыба под золотистой корочкой, рядом дымилась розоватая, сочная говядина, в изящных кокотницах булькал ароматный жульен, салатницы из прозрачного стекла предлагали на выбор невиданные сочетания овощей, морепродуктов, зелени. Бокалы сверкали гранями, отражая свет люстры.
Прасковья вспомнила, что с утра, собираясь в дорогу, только выпила чаю с печеньем. Голод давал о себе знать сосущей пустотой под ложечкой, но дотронуться до этой роскоши она не смела. Ей казалось, что одно её неловкое движение заставит все эти хрустальные сосуды разлететься вдребезги.
— Угощайтесь, Прасковья Ивановна, не стесняйтесь, — произнесла Елизавета Всеволодовна, и её тон был ровным, почти гостеприимным, но в глубине глаз Прасковья уловила холодную наблюдательность. — Мы для вас старались.
— Как много вы всего наготовили… — искренне изумилась она. — Когда же вы всё успели? Это же как на настоящий праздник...
— О, я вряд ли бы одна справилась с таким пиром, — с лёгкой, снисходительной усмешкой ответила хозяйка. — Пришлось приглашать повара из одного хорошего ресторана. Вы же отказались от встречи в общественном месте, предпочтя домашнюю обстановку. Что ж, пришлось перенести ресторан к нам домой - задачку вы нам задали, скажу я вам...
Прасковья нервно заёрзала на стуле. Теперь, в этой парадной, душной от внимания гостиной, ресторан показался ей куда более безопасным и уютным вариантом. В ресторане были бы и другие люди за соседними столами, а здесь она была словно бабочка, приколотая к стенке коллекционера.
— Простите, я не была уверена в ваших вкусах, — продолжала между тем Елизавета Всеволодовна, медленно обводя взглядом стол, — поэтому велела приготовить разнообразные блюда. Надеюсь, каждый здесь найдёт что-то по душе. Что вы предпочитаете, Прасковья Ивановна? Запечённая севрюга в белом вине? Или, может, ростбиф с розмарином? Жульен из фазана? А салаты… их четыре вида. Вино — настоящее французское, муж привёз из последней командировки. У нас, в продаже, такое не найти.
— Ой, батюшки мои… — вырвалось у Прасковьи. — Прямо из Франции вино?
— Не совсем, — тон хозяйки стал чуть назидательным. — Андрей Андреевич, мой супруг, сейчас работает в африканском посольстве. Но вино он приобрёл в дипломатическом магазине, где представлена лучшая французская продукция. Вы можете не сомневаться в его подлинности.
— Давайте я вам помогу, — предложил муж Ангелины Всеволодовны, вставая. Он двигался легко, уверенно. — Что вам положить? Мясо или рыбу?
— Мясо… пожалуй, — неуверенно проговорила Прасковья. Она хотела бы рыбы, но рыба, лежащая на столе, пугала её. Прасковья не знала, как её правильно есть.
— Прекрасный выбор. Ростбиф?
— Да, спасибо…
— А севрюгу не желаете попробовать? — вмешалась Ангелина Всеволодовна. — В том ресторане, откуда приходил повар, её готовят просто божественно. Говорят, это лучшая рыба в городе. У неё изумительный, нежный вкус.
— Нет, нет, рыбу я не хочу, — поспешно отказалась Прасковья, и её охватила паника. Петя, готовя её к визиту, вскользь учил, как есть мясо, держа вилку и нож. Но как есть такую рыбу? Что делать с костями? Выплёвывать на тарелку? Страшно представить. Подавишься — и вовсе опозоришься на всю оставшуюся жизнь. Щёки её пылали от стыда и смущения.
На тарелку легли ломтики ростбифа и ложка какого-то заморского салата. В бокал налили красного французского вина. Прасковья осторожно отпила глоток, стараясь запомнить вкус — доведётся ли ещё такое отведать?
Вино показалось ей терпким, кисловатым, с долгим послевкусием, в котором она не нашла ничего особенного. «Чем это лучше нашей рябиновой наливки или доброго домашнего вина?» — пронеслось в голове.
— Прасковья Ивановна, вам нравится вино? — спросила Елизавета Всеволодовна, пристально наблюдая за её реакцией.
— Да, конечно, очень, — солгала Прасковья, она не решилась сравнивать вслух французское вино с деревенской наливкой.
— О чём я спрашиваю? — с лёгким, искусственным смешком произнесла хозяйка. — Как такой образец винодельческого искусства может не нравиться! Это же эталон вкуса и благородства. Может, ещё бокал?
— Да, пожалуй, — согласилась Прасковья, не зная, как отказаться.
Елизавета Всеволодовна кивнула мужу сестры, и тот вновь наполнил её бокал. В глубине души хозяйка лелеяла надежду, что простая женщина, не привыкшая к благородным напиткам, опьянеет, потеряет над собой контроль и выставит себя в самом неприглядном свете перед собравшимися родственниками. Это стало бы весомым козырем в её борьбе против брака Веры и Петра.
Прасковья же, выпив второй бокал мелкими, осторожными глотками, наотрез отказалась от третьего. Алкоголь она не любила, да и вино казалось ей на второй раз откровенно кислым. «Гадость, — думала она. — Дорогое, наверное, до невозможности, а гадость. Наверное, дороже моей причёски (будь она неладна!) стоит. Нет, ни в какое сравнение с нашим вином, которое мы делаем своими руками из ягод, выращенных в собственных садах!»
— Прасковья Ивановна, — вдруг заговорила пожилая тётка, сидевшая по правую руку от хозяйки. Её голос был сухим, как осенняя листва. — Расскажите нам о себе. Мы ведь почти ничего о вас не знаем.
— Да что там рассказывать-то… — засмущалась Прасковья, нервно теребя в руках льняную салфетку. — Обычная жизнь.
— Не бывает обычных жизней, — настойчиво продолжила старушка. — Каждая судьба — это история. Где вы живёте? Чем занимаетесь?
— Живу я в селе, километров двести отсюда, — начала Прасковья, с облегчением ухватившись за простой вопрос. — Село хорошее, тихое, с речкой… — она замолчала, понимая, что дальше — самое трудное.
— А какая у вас профессия? Где трудитесь? — не отступала тётка.
Прасковья опустила глаза на свою тарелку, на крепкие, короткие пальцы с грубоватой кожей.
— На ферме работаю, — выдохнула она почти шёпотом. — Дояркой.