К вечеру дом стал почти жилым. Окна открыты, пыль вытерта, полы чистые.
Светлана сварила картошку на печи — купила в магазине, когда шла мимо. Юлия Крюкова отпустила молча, глаза в пол; сдачу швырнула на прилавок.
«Ну и пусть». Светлана не за прощением пришла.
Ела на кухне, сидя на лавке. Картошка с солью, хлеб. Простая еда, но после тюремной баланды — праздник. Только аппетита не было: всё застревало комом в горле.
Ночью она проснулась от звука.
Шаги — отчётливые, медленные — в коридоре.
Сначала подумала: приснилось. Но нет. Шаги шли от сеней к спальне. Половицы скрипели под чьим‑то весом — знакомо, как тогда, когда Павел возвращался поздно из мастерской.
Светлана замерла. Дыхание остановилось. В камере её научили не шевелиться, когда опасно: лежать тихо, притворяться спящей. Но здесь не камера. Здесь её дом. И кто‑то чужой ходит по нему.
Она скользнула с кровати бесшумно, босиком. Пол холодный, занозы впиваются в ступни — но она не обращает внимания. Нащупала кочергу у печи: тяжёлая, железная, надёжная. Сжала в руке.
Шаги остановились. Прямо у двери спальни.
Тишина.
Светлана прижалась к стене, вслушивалась. Кто‑то стоял там, за дверью. Дышал? Или ей показалось?
Секунды растягивались, как часы.
Потом шаги двинулись обратно — к сеням. Дверь хлопнула: тихо, осторожно. Кто‑то ушёл.
Светлана бросилась к окну, выглянула. Двор пустой. Луна высветила одичавший сад, поленницу, сарай.
Никого. Только ветер гонит листья по траве.
Она простояла у окна до рассвета — кочерга в руке. Страх отпустил не сразу. А когда отпустил, пришла злость. «Кто смеет пугать её? Она пятнадцать лет в аду прожила — и какой‑то бродяга думает, что она испугается?»
Утром она вышла в коридор. Тот участок, который не успела вымыть вчера, был покрыт тонким слоем пыли. И на пыли — следы…
Чёткие отпечатки подошв. Мужские ботинки, рабочие; размер большой — сорок третий, а то и больше. Не её следы. Чужие.
Кто‑то правда заходил, стоял у двери её спальни. Смотрел? Слушал? Чего хотел?
Светлана опустилась на колени, разглядывала следы.
Протектор глубокий, рифлёный — ботинки старые, стоптанные. Значит, не дачник, не случайный прохожий. Кто‑то местный. Кто‑то, кто знает этот дом. Знает, что она здесь.
Вопрос был: зачем?
Родион Матвеевич Круглов жил в центре деревни — в добротном бревенчатом доме. Когда‑то, в девяностых, он служил следователем в районной прокуратуре, и жалованье — хоть небольшое — но позволяло содержать хозяйство.
Теперь на пенсии, один. Жена, Анна Петровна, умерла пять лет назад — рак. Дети разъехались по городам, навещают редко.
Светлана стояла у калитки и колебалась.
Родион — единственный человек в деревне, который на суде не отвернулся. Он вёл следствие, но в зале смотрел на неё не как на убийцу, а как на человека. Когда зачитывали приговор, он опустил глаза. Стыдился? Или просто не мог смотреть?
Она толкнула калитку — та скрипнула.
Родион вышел на крыльцо, вытирая руки тряпкой. Видимо, столярничал в сарае. Увидел её, остановился. Потом кивнул:
— Проходи, Светлана Дмитриевна.
Голос спокойный, без фальши. Он не изображал радость, не сыпал дежурными фразами. Просто пригласил.
Внутри дом был похож на библиотеку. Книги везде: на полках, на столах, стопками на полу. Папки с делами, пожелтевшие газеты, толстые тома Уголовного кодекса. Запах старой бумаги, табака и одиночества.
На стенах — фотографии: Анна Петровна, молодая, с косой до пояса; дети — сын и дочь, уже взрослые, с семьями. Групповое фото прокуратуры. Конец восьмидесятых.
Родион провёл её на кухню, поставил чайник на плиту:
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели молча, пока вода закипала. Родион насыпал заварку в чайник, разлил по кружкам.
Светлана взяла кружку двумя руками — тюремная привычка: так безопаснее, никто не выбьет. Родион заметил, но ничего не сказал.
— Ты ко мне не просто так пришла, — сказал он наконец.
— Нет, не просто так.
Она рассказала про шаги, про следы. Говорила ровно, без эмоций — как на допросе.
Родион слушал, хмурился:
— Запри дверь на ночь. И окна тоже. Может, бродяга какой? Их по деревням шляется много. Тем более дом твой столько лет бесхозный стоял — кто знает, кто там ночевал, пока тебя не было.
— А может, не бродяга? — Светлана посмотрела ему в глаза. — Родион Матвеевич, вы же не верили, что я убила Павла. Правда?
Он замер. Кружка застыла на полпути ко рту. Потом поставил её на стол — медленно, осторожно.
— Нет, — сказал он тихо. — Не верил.
— Почему?
Родион встал, подошёл к шкафу, достал оттуда папку — потёртая, с надписью «Дело № 1547/09. Островский Г.». Положил на стол перед Светланой:
— Слишком много нестыковок было. Мотива не было: вы жили нормально, не ссорились — соседи подтверждали. Свидетели вели себя странно, путались в показаниях. Юлия Крюкова говорила одно, потом другое.
А опознание тела… — Родион покачал головой. — Формальность. Тело обезображено было, лицо не разобрать. Опознали по одежде, по обручальному кольцу. Я настаивал на экспертизе ДНК, но мне сказали: «Зачем? Родителей Павла нет — с кем сравнивать?» А образцы самого Павла — волосы, кровь — всё уничтожил кто‑то. Его расчёска исчезла, зубная щётка исчезла. Как будто специально.
Светлана открыла папку. На первой странице — её фотография из протокола. Она смотрела в камеру, и глаза на этом снимке были пустыми, чужими. Измождённое лицо, седые пряди в волосах — хотя ей тогда было тридцать. Она не узнавала себя.
— Я написал служебную записку, — продолжал Родион. — Высказал сомнение. Попросил дополнительное расследование. Меня вызвал прокурор, сказал: «Круглов, ты перед пенсией не порть карьеру. Дело закрыто, убийца найдена — не раскачивай лодку».
А через месяц меня отправили на пенсию досрочно. «По состоянию здоровья», — он усмехнулся горько. — Здоровье у меня было отличное. Просто неудобные вопросы задавал.
Светлана листала дело: протоколы допросов, фотографии с места преступления, заключения эксперта. Всё казалось правильным, убедительным. Но если знать, что она не виновата, то каждая строчка выглядела как натяжка, как подгонка под нужный ответ.
— Значит, кому‑то было выгодно, чтобы дело закрыли быстро, — сказала она.
— Да. Но кому — я так и не понял.
Родион налил себе ещё чаю, сделал глоток:
— Ты знаешь, Светлана Дмитриевна, эти пятнадцать лет я каждый день думал об этом деле. Жена смеялась: «Вроде отпусти, не твоя вина».
— Но я не мог. Это как заноза под кожей — болит, и вытащить не получается. Я иногда ночами не спал, перебирал варианты, искал зацепки. Анна говорила, что я сам себя мучаю. Может, и так. Но я же видел тебя на суде. Видел, как ты молчала, когда зачитывали показания свидетелей. Ты даже не защищалась, будто уже сдалась.
— Я не сдалась, — Светлана сжала кружку. — Просто не видела смысла. Кому я должна была доказывать? Судье, который решение принял ещё до заседания? Прокурору, которому нужна была раскрываемость? Адвокату, который зевал во время процесса?
— Мне, — тихо сказал Родион. — Мне ты могла сказать. Я бы поверил.
Светлана посмотрела на него. Старик с седыми волосами, с усталыми глазами, с натруженными руками — одинокий, как и она, и тоже потерявший что‑то важное в этой истории.
— Родион Матвеевич, а вы правда думаете, что Павел мог быть жив? — спросила она.
Он молчал долго. Потом кивнул:
— Я думаю, что тело в гробу — не Павел. И думаю, что кто‑то очень хотел, чтобы все поверили… будто это он.
Тишина легла на кухню — тяжёлая, как снег. За окном ветер шумел в деревьях.
Светлана смотрела в свою кружку, на чаинки, плавающие на поверхности, и вдруг подумала: «А что, если Родион прав? Что, если Павел жив? Что, если он где‑то там, в другом городе, в другой жизни, и смеётся над ней, над всеми?»
Тогда её пятнадцать лет — не просто ошибка правосудия. Это предательство. Самое страшное.
— Что мне делать? — спросила она.
— Искать правду, — ответил Родион. — А я помогу. Пора закрыть это дело. По‑настоящему.
Он протянул ей руку через стол. Светлана посмотрела на эту руку — большую, натруженную, честную — и пожала её.
Впервые за пятнадцать лет она почувствовала, что не одна.
*Третья ночь*
Светлана заперла все двери, проверила окна, даже придвинула к двери спальни старый комод. Не то чтобы это могло кого‑то остановить — но хоть услышит, если кто полезет.
Легла под одеяло, оставив гореть свечу на тумбочке. Электричество всё ещё не подключили, а в темноте она не могла. Пятнадцать лет тусклая лампочка в камере горела всю ночь, и теперь полная тьма давила на грудь, выжимала воздух из лёгких.
Сон пришёл поздно — неглубокий, тревожный.
И снова шаги. На этот раз они шли не к спальне. Они спускались вниз, в подвал.
Светлана села на кровати, прислушалась. Скрип старой двери, ведущей в подпол.
Потом — звук металла о металл. Кто‑то возился с замком, пытался вскрыть. Не получалось. Замок крепкий, висячий, ещё дедов. Но царапающие звуки продолжались — упорные, злые.
Она схватила фонарик, кинулась к окну. Двор пустой. Значит, кто‑то внутри дома. Пробрался, пока она спала, или ещё раньше спрятался.
Сердце колотилось так, что казалось — рёбра затрещат. Но Светлана не закричала, не побежала к соседям. Вместо этого она взяла кочергу и вышла в коридор.
Тишина. Звуки прекратились.
Дверь в подвал — старая, покосившаяся — была закрыта. Замок на месте.
Светлана спустилась по ступенькам, посветила фонариком. Замок целый, но на металле — свежие царапины, блестящие на фоне ржавчины. Кто‑то правда пытался его сковырнуть. Недавно — может, минуту назад.
Она обернулась. Дом молчал. Пустой? Или кто‑то притаился в темноте, ждёт, когда она отвернётся?
До утра Светлана просидела на кухне — спиной к печи, с кочергой в руках.
Рассвет застал её с красными от усталости глазами и одной‑единственной мыслью: «Надо открыть этот подвал. Надо узнать, что там такого, зачем кто‑то приходит».
Родион пришёл к обеду — с инструментом в холщовой сумке: болгарка, лом, ножовка по металлу — на всякий случай.
— Если замок не подастся, — сказал он, — спилим петли.
Светлана кивнула.
Они спустились к двери подвала вдвоём. Родион осмотрел царапины на замке, хмыкнул:
— Работал кто‑то неумелый. Отмычкой пытался, видать, не вышло.
Он достал связку ключей — массивных, старинных. Дед Павел был мастером на все руки, делал замки сам, и ключи к ним хранились в семье.
Родион помнил: когда‑то, в девяностых, Светлана показывала ему подвал, где Павел столярничал. Тогда ключ висел на гвозде в сенях.
Третий ключ подошёл.
Замок щёлкнул, подался. Родион снял его, толкнул дверь. Та открылась со стоном, и из темноты пахнуло сыростью, землёй и чем‑то ещё — застарелым табачным дымом.
— Давай фонарь.
Родион шагнул первым.
Подвал оказался больше, чем казалось сверху: низкий потолок, земляной пол, утрамбованный за десятилетия. Вдоль стен — полки из досок, заставленные пустыми банками, старыми вёдрами, мотками проволоки.