Прасковья Ивановна с трепетом думала о предстоящей встрече с будущей сватьей. Стало чуточку легче на душе, когда Елизавета Всеволодовна согласилась устроить встречу не в ресторане, а принять Прасковью у себя дома. Но даже эта уступка не могла развеять смутную тревогу, которая сжимала сердце. Встреча всё равно оставалась испытанием, к которому нужно было подготовиться со всей тщательностью.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXs5usxWxS5m6LPC
— Кто их знает, Тоня, в чём там люди по Москве этой щеголяют, — делилась она своими сомнениями с верной приятельницей-соседкой, сидя на лавочке под старым клёном. — Мода у них, сказывают, каждый день новая.
— Уж точно не в том, в чём мы в селе на праздники рядимся, — вздохнула Тоня, поправляя платок. — Там, в столице этой, другие наряды требуется.
— Вот я и бьюсь, как рыба об лёд, не могу решить, что надеть-то. Чтоб и сына не подвести, и насмешки не вызвать.
— Платье нарядное нужно, обязательно. И туфельки на каблучке. Не пойдёшь же ты в их богатый дом в рабочем халате да в резиновых галошах, будто на ферму коров доить пришла.
— Платье, туфельки… Сказать-то просто, — Прасковья Ивановна горько усмехнулась. — Только где их взять? Я не богачка, чтобы наряды себе покупать. И я тебе ещё новый халат должна вместо того, который спичкой прожгла, когда Петю с Верой встречала…
— Халат подождёт, не он нынче главный. Сейчас тебе для Петькиного счастья стараться нужно, чтобы свадьбу не расстроить. А с халатом я уж потерплю.
— У меня есть платье в цветочек, нарядное. Может, подойдёт? На свадьбе у Фроловых я в нём в прошлом году была, все хвалили. Говорили, что красивое платье
— Нет, Прося, — покачала головой Тоня. — Для нашего села — верх изящества, а для Москвы — старо и слишком цветасто. Там тебя в таком точно засмеют, не по московской моде это платье. Понимаешь?
— А ты откуда знаешь? Будто сама в столицах бывала.
— В Москве не бывала, но глаза-то у меня есть. В журналах да газетах фотографии печатают. Я тебе сейчас одну принесу газетёнку, там как раз с Красной площади снимок. Поглядишь, в чём народ столичный гуляет.
— Да куда уж мне, деревенской, на них равняться…
— Вот потому и говорю: нужно в Москву за обновками ехать, в большие магазины. Там выбор — глаза разбегаются. Подберёшь аккурат по московской моде.
— Жалко мне деньги тратить на ненужные обновки, Тоня. Где я потом в них ходить буду? На ферму в нём что ли ходить, коров доить?
- Да-а, в нашем селе тебе эти обновки не пригодятся, конечно. На свадьбу сына в этом же наряде уже не явишься — все видели. Хотя… может, на другую свадьбу к кому сходишь или на праздник какой…
- Ох, страшно мне, Тоня. Я дальше райцентра никуда не выезжала за всю жизнь. Полжизни на ферме прошло, а тут — сразу Москва… И боязно, и денег жаль… Что ж делать-то, Тоня. Ну, посоветуй! У тебя же мозги лучше моих работают.
— Знаешь что, Прося? Сходи-ка к жене нашего председателя, Анне Семёновне. Объясни, как есть. У неё гардероб — целый сундук нарядов. И по фигуре вы с ней схожи. Может, одолжит что на один день. Она женщина добрая, авось, выручит.
— Умница ты, Тоня! Я сама бы никогда не догадалась! Верно, только Анна Семёновна меня и выручит.
Анна Семёновна, жена председателя, выслушала сбивчивый, полный волнения рассказ Прасковьи Ивановны и сразу пошла ей навстречу. Она не только одолжила платье тёмно-вишнёвого цвета, которое село на Прасковью будто влитое, но и достала из шкатулки нитку искусственного жемчуга.
- Ой, да не нужно это, - махнула рукой Прасковья, увидев жемчужную нить. – Что я, бурёнка что ли, почти с колокольчиком на шее явлюсь к «большим» людям.
- Прасковья, слушай меня, - мягко сказала Анна Семёновна. – Платье – это слишком просто, а с украшением – сразу законченный вид появляется.
- Ох, тонкая она какая, боюсь, как бы не порвать её, эту нить, - причитала Прасковья. – Мне же с вами тогда во век не расплатиться.
- Будь аккуратна, Прасковья, - напутствовала её благодетельница.
Туфли на устойчивом, но всё же непривычно высоком каблуке тоже нашлись, вот только они оказались маловаты на размер.
«Ничего, потерплю ради сына, — решила Прасковья. — Лишь бы не ударить в грязь лицом».
Но оказалось, что терпеть придётся не только тесноту. Встать на каблуки женщине пришлось впервые в жизни, и ноги в них будто чужие стали, непослушные и ватные. Пришлось по вечерам, после изматывающего труда на ферме, под чутким руководством Тони отрабатывать походку на крошечном пятачке перед домом, чтобы столичная сватья не засмеяла деревенскую неуклюжесть.
— Легче мне план по надою в полтора раза перевыполнить, чем на этих каблуках балерину из себя изображать, — ворчала Прасковья, хватаясь за плетень для равновесия.
— Ничего, Просюшка, потерпи. Всё для сыночка, для Петеньки, — подбадривала её Тоня, наблюдая за мучениями подруги.
— Только ради него и мучаюсь. Глянь, что эти городские штучки с ногами сделали! У меня мозолей отроду не было, а тут за полчаса натёрла, будто неделю в лаптях по бездорожью шла.
— Да, туфли — это тебе не галоши, — с лёгкой завистью вздохнула Тоня. — Я бы тоже не прочь этак пройтись, да только они мне, как ты знаешь, на два размера малы. Не влезу, как ни крути.
Наконец, настал день встречи. Прасковье Ивановне хотелось, чтобы этот день провалился сквозь землю или чтобы время остановилось. В Москву она решила выехать первым автобусом, чтобы успеть сделать причёску в столичной парикмахерской — последний штрих, который, как она надеялась, скроет её провинциальность.
Петю она тревожить не стала, сказала, что сама со всем управится, дорогу найдёт, а если заблудится — язык до Киева доведёт.
Столица ошеломила её. Да, она видела фотографии в газетах, которые показывала Тоня, но живая, дышащая, грохочущая Москва была совершенно иной. Прасковья в изумлении замирала посреди людского потока, бесцеремонно толкавшего её то в бок, то в спину, и подолгу, с тихим ужасом, озиралась по сторонам. Ей здесь решительно не нравилось: оглушительный гул, вечная спешка, снующие туда-сюда люди, бесконечные вереницы машин и автобусов... Всё это вызывало тоску по тишине родных полей.
— Эй, куда прёшь, слепая курица! — прорезал воздух злобный окрик водителя, когда она, растерявшись, ступила на проезжую часть. — Глаза протри! По сторонам смотри!
От этого грубого окрика стало горько и обидно. Захотелось немедленно повернуть назад, в тихое, пахнущее сеном и дымком село, где каждый куст знаком и где она чувствовала себя частью этого края, а не помехой на чьём-то пути. Чтобы успокоиться, она робко спросила у одной интеллигентно выглядевшей прохожей, как пройти в парикмахерскую. Та ответила вежливо и обстоятельно, что немного сгладило неприятный осадок.
В парикмахерской народу было — яблоку негде упасть. Прасковье Ивановне пришлось провести в душной очереди почти полтора часа.
«Хорошо, что я с запасом выехала, — думала она, нервно перебирая в руках сумочку, которую ей так же одолжила жена председателя. — За это время я бы столько надоила».
— Женщина, вас как стричь будем? — спросила молодая парикмахерша с весёлыми глазами, когда Прасковья наконец уселась в кресло, застеленное поблёкшей клеёнкой.
— Я сама не знаю… Я не здешняя, из-под Рязани. Откуда мне про столичные моды ведать? — залепетала Прасковья. — Дело-то какое… Сына женю, со сватьей московской знакомиться приехала. Сделайте мне, пожалуйста, чтобы красиво было… Чтобы не хуже, чем у ваших барышень московских…
— Поняла, — девушка слабо улыбнулась, уже оценивая взглядом густые, поседевшие у висков волосы клиентки. — Укладку тоже делать? Феном, лаком?
— Делайте, делайте всё, как положено, — махнула рукой Прасковья Ивановна, закрывая глаза. — Сын у меня один, Петенька мой, одна я его воспитывала… Боюсь подвести я его. Хочу, чтобы не краснел он за мать.
Когда всё было закончено, и парикмахерша с торжественным видом развернула кресло к большому зеркалу, Прасковья Ивановна ахнула. В зеркале на неё смотрела незнакомая, удивительно строгая и даже элегантная женщина с невиданной укладкой, которая скрыла седину и мягко обрамляла лицо. Она будто скинула десять лет.
— Неужели это я? — прошептала Прасковья, не в силах скрыть зардевшуюся улыбку.
— А кто же ещё? — парикмахерша с удовольствием наблюдала за реакцией. — Эта причёска очень вам идёт.
— Девушка, милая, — Прасковья наклонилась к ней и понизила голос до конспиративного шёпота, — скажите по совести… Платье, что на мне… Оно не слишком старомодное? Не засмеёт меня сватья-то?
Девушка внимательно окинула взглядом платье, пожала плечами:
— Вполне себе классическое платье. Ничего кричащего. Модницы, может, и носят теперь другое, но вас в этом точно не засмеют.
- А бусы? – Прасковья тронула рукой жемчужную нить. – Может, снять её?
- Нет-нет, не нужно. Без них платье простовато смотреться будет.
Прасковья Ивановна расцвела от этих слов. Но улыбка замерла и медленно сползла с её лица, когда она услышала сумму к оплате. Цифра прозвучала как приговор. Она даже представить не могла, что за два часа работы парикмахера можно заплатить столько, сколько она зарабатывала за неделю тяжкого труда на ферме.
— Вы, наверное, ошиблись… — голос её дрогнул. — Не может этого быть… Это же целое состояние!
— Никакой ошибки. У вас сложная стрижка и укладка. Всё по прейскуранту.
— Но я же не знала, родная! Ты бы меня предупредила!
— У нас прейскурант висит на стене. Нужно было спросить или самостоятельно ознакомиться с ним, — парикмахерша пожала плечами, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Я сделали всё, что вы сами просили.
С тяжёлым сердцем, чувствуя себя ограбленной, Прасковья Ивановна отсчитала деньги.
«Так я и знала, — бормотала она, выходя на шумную улицу, где её тут же обдало жаром от асфальта. — Попала впросак, деревенская кулёма. Недельный заработок — на ветер, а мне ещё Тоньке новый халат покупать…»
Настроение, поднятое удачной причёской, было окончательно испорчено. Теперь её глодала не только тревога перед встречей, но и глупая, обидная растрата. А впереди предстояла встреча с будущей сватьей, и Прасковья Ивановна всем своим нутром чувствовала, что ничего доброго эта встреча не принесёт.
Чем ближе приближалась Прасковья к дому семьи Аксёновых, тем сильнее стучало её сердце. Пришла она заранее, посмотрела на часы: пятнадцать тридцать, а её на шестнадцать часов приглашали.
«Нельзя идти так рано, хозяйка ещё подумает, что я невоспитанная, - решила Прасковья, - она наверняка не готова к моему приходу в такое время. Меня, вон, Петька с Верой врасплох застали своим ранним приездом – я не знала, куда деваться, неудобно было, что у меня ничего не готово... Нет, надо подождать. Оно и к лучшему, погуляю в округе, может, сердце уймётся, перестанет так колотить».
Прасковья несколько раз обошла вокруг дома, но волнение не уходило, а наоборот, усиливалось. «Ох, Петька, лучше бы ты невесту из села выбрал, - дёргалась она, сжимая в руке носовой платок. – Не было бы у меня таких волнений. Нам, простым бабам деревенским, всегда проще сговориться. А тут с этой Лизаветой Всеволодовной… кто её знает – о чём с ней говорить? Да и имя-то какое с отчеством – попробуй ещё выговорить…»
Прасковья опять посмотрела на часы – пятнадцать пятьдесят. «Пора? Или ждать до последней минуты? Ох, надо было у Петьки спросить, как лучше: можно ли явиться на пару минут раньше или лучше задержаться?»
Прасковья выждала ещё пять минут и на ватных ногах вошла в подъезд. Из лифта вышел солидный мужчина с проседью. Прасковья хотела войти в кабину, но передумала, доверия эта конструкция у неё не вызвала. На четвёртый этаж она поднялась пешком, поднималась медленно, от волнения не хватало воздуха, а сердце выскакивало из груди.