Позвольте мне начать с некоторых поразительных статистических данных.
За последние тридцать лет наблюдается тревожный рост уровня самоубийств в мире. Только в Соединённых Штатах количество самоубийств выросло на тридцать процентов с двухтысячного года. Среди этих цифр наиболее шокирующей и необъяснимой тенденцией стал рост числа самоубийств среди подростков — демографической группы, которая за всю историю человечества была наиболее оптимистично настроена в отношении жизни. В период с 2007-го по 2018-й год уровень самоубийств среди лиц в возрасте от десяти до двадцати четырех лет увеличился почти на шестьдесят процентов. Ещё более тревожно то, что показатель для девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет за этот период утроился. Многие исследователи утверждают, что социальные сети являются значимым фактором, способствующим этому кризису.
Между тем проблемы с психическим здоровьем становятся определяющей темой нашего времени. По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, почти каждый пятый взрослый в Соединённых Штатах сейчас сообщает, что живёт с психическим заболеванием. Депрессия, в частности, удвоилась с 2019-го года, причем более сорока пяти миллионов взрослых борются с той или иной формой психического расстройства. Американская психологическая ассоциация обнаружила, что молодые люди все чаще испытывают безнадежность в отношении будущего: более семидесяти процентов опрошенных представителей поколения Зет сообщают о чувстве выгорания.
Обратите внимание, что эти мрачные реалии не имеют ничего общего с тем, насколько комфортны наши квартиры, насколько доступна наша одежда, насколько роскошны наши машины или как быстро доставляется наша еда. Деньги, удовольствие и здоровье — это не более чем средства, с помощью которых мы строим осмысленное существование. Однако в тисках современной культуры эти средства превратились в цели. Деньги, удовольствие и здоровье вместо того, чтобы поддерживать жизнь для благородной цели, стали конечными целями жизни. Мы бесконечно оптимизируем свою жизнь — но ради чего именно?
Чтобы придать более личный оттенок кризису смысла, позвольте мне процитировать статью, которая стала вирусной в этом году:
««Люди так измотаны», — сказала мне моя подруга во время недавнего телефонного разговора. Она права: в последнее время наблюдается явная нехватка амбициозности и жизненной силы, поразительное отсутствие жизненной силы. Другая подруга сказала мне, что «это продолжается так долго, что люди не увидели бы смысл, даже если бы он подошёл и укусил их за зад». Это правда — столько вещей, которые когда-то придавали жизни среднего человека настоящий смысл, теперь встречаются с сарказмом и презрением: колледж — это пустая трата денег, работа — это пустая трата жизни, брак — это всего лишь бумажка, дети — это кошмар, семья — это обуза, хобби — это всего лишь милая причуда, искреннее самовыражение — это стыд, выход из дома — это утомительно, религия — для идиотов, и так далее. Если позволить себе усвоить эту перспективу, в конце концов всё становится глупой шуткой».
— Кэтрин Шеннон
Даже самые проверенные временем методы поиска смысла в жизни начинают казаться сломанными. Гниль, кажется, проникла слишком глубоко. Что может сделать один человек перед лицом такого системного упадка? Сам масштаб всего этого заставляет любые усилия казаться тщетными. Неудивительно, что многие поддаются чувству безнадежности.
Виктор Франкл, автор великой книги «Человек в поисках смысла», пишет:
«Такие широко распространенные явления, как депрессия, агрессия и зависимость, невозможно понять, если мы не признаем лежащий в их основе экзистенциальный вакуум. Всё больше людей сегодня имеют средства для жизни, но не имеют смысла, ради которого жить».
Мы должны согласиться с Франклом в том, что, более фундаментально, чем наша воля к успеху или воля к удовольствию, человеком движет воля к смыслу.
«Поиск человеком смысла, — пишет Франкл, — является главной мотивацией в его жизни, а не «вторичной рационализацией» инстинктивных влечений».
Чтобы понять, почему современная жизнь кажется такой пустой, мы должны рассмотреть две основные причины: природу современной работы и утрату цели.
Две основные причины бессмысленности
Природа современной работы
Прежде всего, мы должны поговорить о природе современной работы. Более конкретно, о наёмной работе. Разрушительное влияние наёмной работы на человеческую жизнь документировалось поколениями. От «Уолдена» Торо и «Капитала» Маркса до едкой культурной критики Адорно и «Бредовой работы» Дэвида Гребера — раздавался один и тот же сигнал тревоги снова и снова.
Позвольте мне выделить некоторые обезличивающие эффекты.
Во-первых, никто не может построить по-настоящему великую жизнь без значительной степени автономии и досуга — что очень трудно сделать, когда вы находитесь под контролем другого человека. Конечно, есть исключения: если ваш работодатель хорошо платит вам, требуя лишь немного вашего времени, или если ваш работодатель предоставляет вам почти полную автономию в работе.
Я знаю профессоров, которым очень хорошо платят только за то, что они исследуют и пишут о чем хотят, без необходимости вести ни одного занятия. Такие работы невероятно редки.
Исторически работа выглядела совсем иначе. В семнадцатом веке примерно девяносто процентов американцев были самозанятыми или занимались семейным ремеслом или сельским хозяйством. Даже к началу восемнадцатого века около восьмидесяти-восьмидесяти пяти процентов были независимыми ремесленниками или фермерами, продолжая традицию самозанятости. Какой бы физически тяжёлой ни была эта работа, она была их. Она принадлежала им, их идентичности, их сообществу. Их труд нёс в себе значительную авторскую принадлежность и смысл.
Эта динамика начала резко меняться с индустриализацией, поскольку работа по найму всё больше заменяла автономную предпринимательскую деятельность.
Таким образом, проблема не в самой работе, а в «наёмной» работе: работе, которая нам неинтересна, работе, которую мы вынуждены делать большую часть своей жизни. Всё остальное вытекает из этого. Когда мы отчуждены от своего труда — когда наши лучшие творческие силы тратятся на бессмысленные проекты, служащие чужому видению, — мы испытываем глубокое психологическое отчуждение.
Большинство людей чувствуют, что их истинное «я» существует только вне работы, а это означает, что они являются самими собой лишь крошечную часть своей жизни. Они живут ради выходных или вечерних часов, когда наконец могут заняться тем, чем хотят, в то время как остальная часть их жизни поставлена на паузу. Это разделение между «кем я являюсь» и «что я делаю» размывает любое чувство целостной идентичности. Наёмный труд не просто отчуждает, он навязывает всем нам своего рода лёгкую форму шизофрении.
Телесериал две тысячи двадцать второго года «Разделение» стал невероятно популярным, потому что с кошмарной ясностью отразил эту реальность.
Предпосылка сериала заключается в том, что в ближайшем будущем компании предложат сотрудникам процедуру под названием «Разделение», которая хирургическим путем разделяет их сознание на две личности. Одна личность существует только в офисе и ничего не помнит о личной жизни. Другая живёт вне офиса и ничего не помнит о работе. Ни одна из личностей не имеет доступа к опыту другой.
Гениальность сериала в том, что он показывает: это «разделённое» состояние — не какая-то надуманная научно-фантастическая страшилка, а обычная реальность жизни большинства из нас.
Большинство людей разделяют себя, как только становятся взрослыми. Мы рассекаем свою жизнь надвое и превращаем свою идентичность в работу на неполный день. Так начинается жизнь в фрагментации.
Профессиональный мир не приспособлен для целостности. Подобно тому, как ученик оставляет свои личные вещи в шкафчике перед уроком, наёмный работник должен сдать на хранение важнейшие аспекты своей человечности, прежде чем войти в офис — свое любопытство, свою креативность, свою автономию.
«Разделение» исследует эту фрагментацию с тревожной ясностью. Мы вынуждены задаваться такими вопросами:
- Какую часть своего настоящего «я» я подавляю, входя в рабочий мир?
- Как длительное пребывание в моём «рабочем я» разрушило целостность моего настоящего «я»?
- Насколько долго я хочу жить разделенной жизнью?
Стремление к целостности, стремление жить как неделимое существо, неудержимо. Это то, что никогда нельзя погасить. В лучшем случае его можно усыпить — притупить деньгами и престижем, — но оно всегда там, подспудно гложет нас.
Другой тревожный аспект «Разделения» — та самая нормальность, с которой сотрудники принимают своё машиноподобное существование. Их существование — поверхностное и роботоподобное — должно было бы вызвать немедленный бунт. И всё же, за исключением одного персонажа, все пассивно продолжают вести свою лоботомизированную жизнь.
Генри Дэвид Торо высказал, пожалуй, самое едкое замечание в истории человечества о наёмном труде. Во время утренних прогулок он проходил мимо рабочих, занятых какой-то монотонной работой, а возвращаясь ближе к вечеру, обнаруживал их всё ещё занятыми той же монотонной задачей. Его вывод? Что мы должны, без всякой иронии, аплодировать такому человеку за то, что он не совершил самоубийства. Как человек превращает себя в такую машину и не сходит с ума, удивлялся он.
Трагическая реальность такова, что те, кто годами подвергается наёмному труду, привыкают к своей дегуманизации. Мы участвуем в собственном разложении. Эрих Фромм с поразительной ясностью диагностировал эту патологию в «Здоровом обществе»:
«Сегодня мы сталкиваемся с человеком, который действует и чувствует себя как автомат; который никогда не переживает ничего, что было бы действительно его; который переживает себя полностью как личность, которой, по его мнению, он должен быть; чья искусственная улыбка заменила искренний смех; чья бессмысленная болтовня заменила общение; чья притупленная безнадёжность заняла место подлинной боли…»
В изоляции мы все сочли бы такого человека мёртвым внутри, но поскольку миллионы людей разделяют его безжизненность, в культурном плане мы называем его нормальным.
Такой человек глубоко ущербен — творчески, интеллектуально, духовно, — но поскольку он разделяет этот недостаток со многими другими, он перестаёт осознавать его как недостаток. Фромм заключает:
«То, что он, возможно, потерял в психологическом богатстве и в подлинном чувстве счастья, компенсируется уверенностью в том, что он вписывается в остальное человечество… Фактически, сама его ущербность могла быть возведена его культурой в добродетель и, таким образом, давать ему повышенное чувство достижения».
Другими словами, если достаточное количество людей разделяет расстройство, оно перестаёт диагностироваться как таковое и просто становится частью культуры.
Современная работа также породила новый тип психики: «хомо экономикус».
Огромное количество времени, которое мы тратим на размышления о деньгах, — центральное место, которое занимает зарабатывание денег в нашей жизни, — породило новый тип человека. Ценности работы становятся ценностями жизни. Занятость и продуктивность — наш смысл. Всё становится анализом затрат и выгод, включая людей.
Замечаем мы это в себе или нет, но конкурентный индивидуализм стал нашей религией. Мы усвоили убеждение, что все мы рациональные эгоисты, предназначенные для конкуренции, а не для сотрудничества.
Что произошло, если бы я пришёл к тебе домой после работы и сказал: «Эй, не хочешь помочь мне собрать мусор в районе?»
В глубине души тебе не все равно на своё сообщество, но ты, вероятно, будешь раздражен или утомлён такой просьбой. Проблема не в том, что ты стал плохим человеком, а в том, что твоё отношение к усилиям и к людям фундаментально изменилось. Ты приучил себя относиться к своим усилиям только как к чему-то, имеющему меновую стоимость. Усилие было лишено всей своей социальной, моральной или творческой ценности.
Это перепрограммирование всех усилий в меновую стоимость подсознательно сделало нас всех более холоднокровными по отношению друг к другу. Теперь, если ты не можешь позволить себе продукты или аренду, значит, где-то на своём пути ты потерпел неудачу. Твоя бедность — признак твоей неудачи или лени. Ты не совершил правильный переход — переход к тому, чтобы сделать деньги центром своей жизни. Это ложная свобода в сердцевине современности. Ты свободен выбирать, пока ты выбираешь деньги. Что означает: ты свободен выбрать род занятий, пока выбираешь из узкого набора экономически жизнеспособных профессий. Логика современности — это логика подстроенной свободы, а не содержательного выбора.
Таким образом, мы больше не видим себя частью общества, коллектива или единого организма, работающего на общие цели. Старая идея о том, что мы «сторожим своего брата», угасла, уступив место этике личной выгоды и выживания.
Маркс и Энгельс с поразительной ясностью уловили эту трансформацию в «Манифесте коммунистической партии». Они пишут:
«[Капитализм] не оставил между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“. В ледяной воде эгоистического расчета потопил он священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности».
Всё человеческое подчинено прибыли. «Что я с этого получу?» становится главным вопросом жизни.
Это приводит к огромному давлению и ужасу необходимости добиться финансового успеха, даже ценой собственного саморазрушения. Люди разрушают себя физически, интеллектуально, морально, творчески и духовно, чтобы преуспеть материально. И многие остаются в этом деформированном состоянии до самой могилы.
Какие бы речи мы ни произносили о психическом здоровье и социальной справедливости, мы знаем, что если мы не зарабатываем достаточно денег, чтобы быть самодостаточными в нашем обществе, мы почти ничего не стоим, мы ни на что не годны.
Я говорил о необходимости сдавать на хранение важнейшие аспекты себя, когда вы входите в работу. Один из таких аспектов — желание следовать своим подлинным продуктивным интересам. У людей есть естественное любопытство, которое, если его отрицать, создаёт психическое разложение.
Пробовали ли вы когда-нибудь сосредоточиться на работе после плохого сна прошлой ночью? Это чрезвычайно сложно. Ваше внимание рассеивается, мышление становится бессвязным. Причина в том, что вы ведёте биохимическую битву с собственным телом. Вы пытаетесь силой воли сконцентрироваться, в то время как ваши химические процессы вызывают рассеянность. Вы пытаетесь двигаться вперед, в то время как ваша биология тянет вас назад.
То же самое происходит, когда вы делаете работу, которая вам неинтересна, — ваша психика сопротивляется. Ваша психика хочет быть захваченной и удовлетворенной тем, что она делает; если вы подвергнете её монотонности, она даст сбой.
Возможно, вы слышали о старой китайской практике бинтования ног — физического ломания и изменения формы стоп маленьких девочек с помощью специально сделанной обуви, чтобы они выглядели более изящными. Маленькие, замысловато перевязанные ноги были признаком высокого статуса, доказательством того, что женщина настолько привилегирована, что ей не нужно ходить или работать.
Наёмный работник делает то же самое со своим умом. Вместо того чтобы позволить своим мыслям растягиваться, блуждать и принимать свою естественную форму, их калечат, чтобы они служили искусственной функции, день за днем. Как и те перевязанные ноги, ваши творческие и умственные мышцы со временем атрофируются; ваше естественное любопытство, когда-то очарованное и оживлённое, становится меньше, слабее.
Как вы видите, мы могли бы продолжать разбирать ущерб, который наёмная работа наносит человеку. Позвольте мне закончить последним пунктом — наёмная работа превращает свободное время в форму труда.
Наёмная работа настолько разрушительна, потому что то, что остаётся от вас после работы, — это лишь фрагмент личности. К тому времени, когда вы выходите с работы, ущерб уже нанесён. Вы слишком истощены, чтобы делать что-то интересное или стоящее для себя.
«Свободное время в основном посвящено подготовке к работе, походу на работу, возвращению с работы и восстановлению после работы. Свободное время — это эвфемизм для собственного обслуживания и ремонта».
— Роберт Блэк
Вечера и выходные становятся отчаянной попыткой восстановить то «я», которое было уничтожено в течение рабочей недели.
Таким образом, современная работа не может существовать без культуры гедонизма.
Стремление к удовольствию и бегству от реальности возрастает, чтобы соответствовать боли от выгорания и бесконечной усталости.
Наемный труд не просто делает жизнь изнурительной — он делает жизнь поверхностной.
Итак, достаточно о первой причине кризиса смысла, перейдем ко второй.
Утрата цели
Вторая главная причина кризиса смысла — это утрата великих целей или предназначений в нашей жизни.
Одним из центральных принципов мудрой жизни является то, что идеализм должен направлять прагматизм. Идеальное должно направлять реальное.
Конечно, нам приходится иметь дело с практическими реалиями жизни — счетами, проблемами со здоровьем, семейными потребностями, — но идеал всегда должен быть путеводной звездой, он задает направление и тон вашей жизни.
Сегодня мы действуем почти исключительно противоположным образом, поэтому мы находимся в таком ужасающе невдохновляющем и деморализующем упадке. Мы пожертвовали идеальным ради реального. Нам всегда говорят, что зрелый взрослый — это реалист, а не идеалист. Это девиз современного взрослого — «будь реалистом».
(Вы заметите, кстати, что всякий раз, когда кто-то говорит: «Я просто реалист», он собирается сделать что-то морально ленивое или компромиссное.)
Реалистичные взрослые поспешили бы сказать Аврааму Линкольну или Ганди, насколько они нереалистичны.
Жизнь, посвященная тому, чтобы стать великим, — так же реальна и возможна, как и «реалистичная» жизнь. Одна из главных причин, по которой мы считаем последнее более верным, заключается просто в том, что оно более распространено.
Мы невероятно миметические существа. Мы подражаем. Мы оглядываемся вокруг и видим, что почти всем не хватает убеждённости и преданности чему-то великому, поэтому мы забываем, что это измерение в нас существует. Мы забываем о своих высших способностях.
И поэтому наша культура становится святыней посредственности. Наши родители, наши друзья, наши коллеги, наши институты — всё отражает этот недостаток величия, так кто же мы такие, чтобы пытаться быть особенными?
Французский философ и социолог Жак Эллюль заметил широко распространённое чувство бессилия среди современных людей. Он отметил, что:
«Индивид, горящий желанием действовать, но не знающий, что делать, — обычный тип в нашем обществе. Он хочет действовать во имя справедливости, мира, прогресса, но не знает как».
Нам просто не хватает образцов для подражания. В нашей культуре существует своего рода массовый гипноз. Во многом потому, что люди застряли в режиме выживания, но и потому, что путь к личному величию пресекается на каждом шагу.
Что-то, что я хочу решительно напомнить вам, дорогой читатель, — это то, что мир таков, каковы вы. Если вам не нравится ваша жизнь, вы можете её изменить.
«Есть только один тип людей, которые абсолютно виноваты в собственном несчастье, и это человек, который находит жизнь скучной и унылой. Нет таких обстоятельств в мире, которые нельзя было бы изменить решительными действиями, разве что это стены тюремной камеры, но даже они растворятся и изменятся… Когда человек однажды прорывается сквозь бумажные стены повседневных обстоятельств, эти несущественные стены, которые надежно держат в заточении так многих из нас от колыбели до могилы, он делает открытие. Если мир вам не нравится, вы можете его изменить».
— Герберт Уэллс
Позвольте мне привести слегка измененное высказывание детского психолога Хаима Гинота, который даёт нам жизненное кредо:
«Я пришел к пугающему выводу, что я являюсь решающим элементом. Мой личный подход создаёт климат. Мое повседневное настроение определяет погоду. Я обладаю огромной силой сделать жизнь мучительной или радостной. Я могу быть орудием пытки или инструментом вдохновения, могу унижать или смешить, ранить или исцелять. Во всех ситуациях именно моя реакция решает, обострится кризис или пойдет на спад, и будет ли человек очеловечен или обезличен. Если мы относимся к людям такими, какие они есть, мы делаем их хуже. Если мы относимся к людям такими, какими они должны быть, мы помогаем им стать тем, кем они способны стать».
Чтение этой последней строки всегда трогает меня до глубины души. Обратите внимание: относиться к людям такими, какие они есть, — значит быть реалистом, но Гинот выходит за эти рамки. Относитесь к людям такими, какими они должны быть, и вы поможете им стать тем, кем они способны стать. Всегда смотрите на то, кем человек мог бы быть. Та же логика применима к нам самим. Относитесь к себе как к более великому, чем вы есть, и вы им станете.
Теперь утрата цели — это не только личная или культурная проблема, она институциональна. Она проявляется везде, где предполагается наличие чувства миссии. Образование, например, стало одной из самых очевидных жертв этой утраты великих целей.
Нил Постман, один из величайших культурных критиков прошлого века, с разрушительной ясностью выражает эту мысль в своей книге «Конец образования». Аргумент Постмана прост: без великой цели или нарратива школы неизбежно вырождаются в поверхностные центры обработки информации. Они теряют свой жизненный дух.
Они становятся, по его словам, «домами задержания, а не домами внимания».
Постман задает вопрос, который почти никто больше не задает: для чего нужны школы? Не то, каким предметам они должны учить или как должны учить, а какую цель они преследуют? Он пишет:
«В лучшем случае школа может быть о том, как прожить жизнь, что совершенно не то же самое, что зарабатывать на жизнь… Отслеживая то, что люди говорят об образовании, я замечаю, что большинство разговоров касается средств, редко — целей. Следует ли приватизировать наши школы? Должны ли у нас быть национальные стандарты оценки? Как нам использовать компьютеры? Какую пользу мы можем извлечь из телевидения? Как нам учить чтению? И так далее. Некоторые из этих вопросов интересны, а некоторые — нет. Но что их объединяет, так это то, что они уклоняются от вопроса о том, для чего нужны школы».
Постман называет это разницей между инженерной проблемой образования — техническими вопросами о том, как учить студентов — и метафизической проблемой образования: вопросом о том, почему мы вообще учимся и какой тип личности производит это обучение.
Мы сталкиваемся с той же дилеммой в отношении наших собственных душ. Мы одержимы инженерными проблемами — лучшей работой, лучшей диетой, более красивыми квартирами, более эффективным распорядком, — но мы редко задаём метафизический вопрос: зачем мы вообще себя оптимизируем? Какой цели должен служить этот оптимизированный я?
Без трансцендентной цели, без того, что Постман называет «богом, которому можно служить», образование превращается в бесполезную суету. Студенты становятся техниками, а не полноценными людьми. Он объясняет:
«Стать другим человеком благодаря тому, что ты узнал, присвоить понимание, концепцию, видение так, чтобы твой мир изменился, — это совсем другое дело. Чтобы это произошло, нужна причина… без неё школьное обучение не работает».
Как только вы лишаете что-то высшей цели, его оживляющий дух умирает. Работа становится пустым трудом, брак — удобным соглашением, а общество — скоплением незнакомцев. Школа без высшего нарратива становится центром подготовки к тестам. А жизнь без высшего нарратива становится бесконечным эстрадным шоу.
Постман называет эти высшие цели «богами», хотя и использует это слово со строчной буквы. Бог в его понимании — не Бог религии с заглавной буквы, а великий нарратив — история, достаточно масштабная, чтобы объединить вашу жизнь и направить её к чему-то, выходящему за ее пределы.
«Цель таких нарративов — направить разум к идее и, что более важно для меня, к истории — не к любой истории, а к той, которая рассказывает об истоках и представляет будущее, истории, которая конструирует идеалы, предписывает правила поведения, даёт источник авторитета и, что самое главное, даёт чувство преемственности и цели. Бог, в том смысле, в каком я использую это слово, — это название великого нарратива, достаточно правдоподобного, сложного и символически мощного, чтобы можно было организовать вокруг него свою жизнь».
Без объединяющего нарратива — без благородной траектории, которой можно следовать, — «я» бродит вполсилы. Это видно по тихому беспокойству, которое так многие несут с собой в средний возраст: ощущению дрейфа, чувству, что жизнь в конечном счёте никуда не ведет.
Благородная цель делает больше, чем просто задаёт направление, — она действует как печь, сжигая поверхностные и тривиальные части нас самих, высвобождая и разжигая наши самые глубокие энергии.
Абрахам Маслоу видел ту же трагедию в более широком масштабе. За десятилетия до Постмана он предупреждал, что мы совершенствуем свои инструменты, забывая спросить, для чего они предназначены. Он видел цивилизацию, мчащуюся вперед без знания и учета самых основных гуманистических принципов. Он пишет:
«За последние несколько лет наблюдается обилие конференций, книг, симпозиумов, не говоря уже о газетных статьях и воскресных журнальных приложениях, о том, каким будет мир в следующем веке. Я просматривал эту «литературу», если можно так её назвать, и, как правило, был больше встревожен, чем просвещён ею. Добрых девяносто пять процентов её посвящены исключительно технологическим изменениям, полностью оставляя в стороне вопрос о добре и зле, правильном и неправильном. Иногда всё предприятие кажется почти полностью аморальным. Много говорится о новых машинах, протезных органах, новых видах автомобилей, поездов или самолетов — по сути, о больших и лучших холодильниках и стиральных машинах… Всё это свидетельствует о слепоте к реальным проблемам, которые здесь задействованы… Совершенно ясно, что вопросы «улучшения» — это вопрос улучшения средств безотносительно целей… такое впечатление, будто мы неспособны планировать собственное будущее».
Мы должны вернуть древнюю и в то же время остро современную истину о том, что человек — существо телеологическое, то есть существо, чья природа реализуется только в движении к достойным целям. «Я» — это не пустой холст, который можно украсить произвольными предпочтениями; это семя с определенным потенциалом, и есть правильный способ для его раскрытия.
Это перевод статьи Омара Ф. Наджарине. Оригинальное название: "Why modern life feels meaningless".