— Ты вообще слышишь себя? — голос Ольги сорвался, как тонкая леска на рывке. — Твоя мать рылась в моей тумбочке и пересчитывала мои деньги. А ты стоишь и говоришь: “ну она же мама”.
Пётр застыл в дверях спальни, будто его поставили лицом к стене и забыли объяснить, за что. На полу валялись купюры — часть у ножки кровати, часть под ковром, и одна, как издёвка, торчала из-под тапка Татьяны Павловны.
— Оля, не начинай, — выдохнул он устало, как будто она опять придралась к носкам под диваном, а не поймала человека с чужими накоплениями в руках.
— Не начинай? — Ольга коротко хмыкнула. — Я, по-твоему, должна закончить? Типа: “Спасибо, что не всё забрали”?
Татьяна Павловна уже пришла в себя, расправила плечи, как на родительском собрании, где сейчас будет разнос. Лицо — каменное, губы — тонкая линия, глаза — с привычным выражением “все вокруг неблагодарные”.
— Ольга, ты не драматизируй, — сказала она таким тоном, будто разговаривала с продавщицей, которая отказалась пробить скидку. — Я не “рылась”. Я взяла. На нужды.
— На нужды? — Ольга шагнула вперёд, наклонилась и подняла купюру двумя пальцами, как что-то липкое. — В моей спальне. Из моей тумбочки. Без спроса.
— А что спрашивать? — фыркнула свекровь. — У вас деньги есть. А у меня пенсия — слёзы. Я сына растила, между прочим. И имею право, чтоб мне помогли.
— Помогли — да. Украли — нет.
Слово “украли” повисло в воздухе, как запах гарью: сразу стало ясно, что теперь никто не сделает вид, будто “просто недопоняли”.
Пётр дернулся.
— Оля… ну это… мама не хотела тебя обидеть. Она… в отчаянии.
— В отчаянии люди звонят. Стучат. Просят. Даже врут, если совсем прижало. Но не лезут в тумбочку.
Ольга смотрела на них обоих и вдруг поймала себя на странной мысли: я сейчас как следователь, который ведёт допрос, а они — семья, которая заранее выбрала версию и повторяет её по бумажке. И страшнее всего было не то, что Татьяна Павловна успела пересчитать. А то, что Пётр не выглядел шокированным. Он выглядел… раздражённым. Как человек, которому устроили сцену при посторонних.
— Давайте по-человечески, — Пётр поднял ладони, будто разнимал драку на парковке. — Мама вернёт. Ты же видишь, она… не со зла.
— Пётр, — Ольга медленно выпрямилась. — Ты сейчас всерьёз ставишь “вернёт” выше “не лезь”? Ты вообще понимаешь, что это мои деньги?
— Наши, — автоматически сказал он.
Это “наши” у него всегда выскакивало легко, почти приятно — как будто слово само решало конфликт: раз “наши”, значит, можно сгладить, перекинуть, замять. Ольга это “наши” слышала не раз, когда речь шла о её премии, о её подработках, о её аккуратно сложенных конвертах “на старт”.
Интересно, когда он говорил “наши”, он имел в виду нас двоих — или себя и свою маму? — подумала она и почувствовала, как где-то под горлом поднимается холодная злость.
— У нас с тобой общий быт, — сказала Ольга тихо, — но конверт с моими накоплениями — не общая кормушка для всех, кто считает себя обделённым.
Татьяна Павловна резко втянула воздух.
— Ах вот оно что… “кормушка”, — повторила она, словно запомнила слово для будущего пересказа соседке. — Хорошо. Я поняла, кто ты. Деньги тебе важнее семьи. Ну и живи со своими бумажками.
Ольга на секунду закусила губу. Не потому, что было больно от обвинения — к этому она уже привыкла за последний год. А потому, что в голосе свекрови мелькнуло то самое: я сейчас переверну всё так, что ты ещё и виноватой останешься.
И ведь перевернёт. Уже переворачивает.
Ещё год назад Ольга бы сама не поверила, что окажется в такой сцене — с деньгами на полу, со свекровью в спальне и мужем, который не видит проблемы.
Она любила свою квартиру — не потому, что это “квадраты”, а потому, что это было ощущение безопасности. Три комнаты, нормальная кухня, белые подоконники, на которых зимой стояли зелёные растения в горшках и стакан с утренним кофе. Квартиру она купила до брака: ипотеку закрыла сама, ещё в те времена, когда жила на режим “работа — дом — опять работа”. Пётр появился позже — спокойный, домашний, без привычки повышать голос. Ей казалось, это то самое: взрослый человек, с которым можно строить.
Первые месяцы брака были простыми — даже скучными, но это скучное Ольга ценила. Утренние “ты дома?”, совместные походы в магазин, разговоры про отпуск, планы на ремонт в детской “когда-нибудь”. Пётр работал в сервисной компании — не золотые горы, но стабильно. Ольга — в финансовом отделе, заместителем начальника. Её иногда называли “сухарём”, потому что она любила цифры и не любила жалость. Цифры — честные: если нет, значит нет.
А потом началась семья Петра.
Сначала это было даже мило. Татьяна Павловна, бодрая женщина с манерой говорить так, будто у неё за спиной микрофон и аудитория, приходила “просто на чай”. Ирина — младшая сестра Петра — забегала “на минутку”, но “минутка” легко превращалась в два часа, разговоры о том, какая жизнь сложная и какие мужчины пошли “не те”.
Ольга не была против. Ей даже нравилось ощущение, что их дом — место, где людям хорошо. Свекровь хвалила её: “хозяйственная”, “умница”, “с Петькой тебе повезло”. Ирина шептала: “Оль, ты такая взрослая, я рядом с тобой как школьница”.
Потом появились просьбы.
— Олечка, выручишь? — Ирина улыбалась широко, но глаза у неё оставались настороженными. — Я кредит не успеваю закрыть, а там штрафы…
— Оль, доченька, — Татьяна Павловна вздыхала с надрывом, как актриса в дешёвой мелодраме, — таблетки подорожали. Мне стыдно, но больше не к кому…
Суммы сначала были смешные: две, три, пять тысяч. Ольга переводила и не думала. Её зарплата позволяла, а отказать было неловко: вроде как “семья”. Пётр благодарил:
— Ты у меня золотая. Спасибо, что не делишь людей на “моих” и “не моих”.
Ей это даже грело. Ну да, я взрослая. Я могу помочь. Если мне не трудно — почему бы и нет?
И всё бы так и катилось, если бы однажды Ольга не поймала себя на раздражении: Ирина уже не просит — она сообщает, что “нужно”. Татьяна Павловна не извиняется — она напоминает, сколько “вложила” в сына. А Пётр, который раньше всегда был на её стороне, начал говорить “ну потерпи” и “они же не чужие”.
Ольга впервые задумалась: а я кому здесь не чужая?
Когда ей пришла мысль о своём деле — маленьком рекламном агентстве, без начальников и тупых отчётов “для галочки”, — она проснулась ночью и долго лежала, слушая, как Пётр сопит рядом. В голове крутилась простая картинка: небольшая команда, свой офис, проекты, которые она выбирает сама. И главное — ощущение, что она не выгорает на чужих задачах, а строит своё.
На следующий вечер она сказала Пётру прямо:
— Я хочу выйти в самостоятельное плавание. Не завтра, не с понедельника. Но хочу. Мне нужен стартовый капитал.
Пётр отложил вилку.
— Поддерживаю. Ты вытянула бы это. Ты же всё умеешь.
— Тогда я коплю. И на время прекращаю помогать твоим… — Ольга поймала себя на слове и исправилась: — вашей семье деньгами. Мне нужна дисциплина. Иначе я так и останусь “удобной”.
Он кивнул слишком быстро.
— Конечно. Это логично.
Сказал “логично” — а глаза у него на секунду уехали в сторону. Ольга тогда не придала значения. Она ещё верила, что взрослые люди понимают: планы — это планы
В тот вечер, когда Ольга сказала тост и услышала, как зал дружно чокается, ей показалось, что прошлое наконец-то отцепилось, как ржавый крюк.
Андрей обнял её за плечи — тепло, без показухи, так, будто это естественное продолжение её жизни, а не удача на сдачу.
— Я горжусь тобой, — тихо сказал он. — Ты всё подняла сама.
Ольга улыбнулась и уже хотела ответить что-нибудь колкое, чтобы не раскисать на людях, как телефон под дождём, но телефон в руке завибрировал раньше.
Номер был незнакомый.
Сообщение короткое, без приветствий:
«Поздравляю с успехом. Ты бы проверила бухгалтерию. И кассу. И старые договоры. Подарки умеют быть с начинкой».
Ольга отложила телефон так, будто он обжёг. На секунду в голове мелькнуло — спам, чья-то зависть, дурацкая шутка. Но внутри уже поднялась та самая холодная волна, знакомая по последним месяцам брака с Петром: когда ещё ничего не доказано, а живот уже стягивает узлом.
— Ты побледнела, — Андрей наклонился ближе. — Что?
— Ничего. Рабочее, — соврала Ольга так уверенно, что самой стало противно. — Сотрудники… любят драму.
Она не любила показывать слабость даже тем, кому доверяла. Слабость — это как открытая дверь: сначала «просто проветрить», а потом ищи, где пропало.
Вечеринка закончилась поздно. Ольга улыбалась, принимала поздравления, слушала тосты, отвечала шутками. Но в голове уже крутилась одна мысль: «Кто это написал и почему именно сегодня?»
Утром она была в офисе раньше охраны. Накануне бухгалтер Елена просила «завтра поговорить», и Ольга вспомнила это только сейчас — неприятно, как вспоминают долг.
Офис пах кофе и свежей бумагой. На столе у Ольги лежал конверт без маркировки. Она сразу поняла — не курьер, не Почта России. Такие конверты появляются от людей, которые считают себя умнее системы.
Внутри — распечатки.
Копии нескольких договоров с её же фирменной печатью. Подписи — будто её, но не её. Суммы — такие, от которых у любого налоговика начинается азарт. И самое мерзкое: в конце — реквизиты какого-то ИП, куда уходили деньги «за услуги».
Ольга пролистала до конца и увидела название ИП. Фамилия была знакомая, как запах в подъезде: Ир-ина… нет, не Ирина. Но отчество совпадало с Татьяной Павловной.
Ольга медленно опустилась на стул.
— Ну конечно… — выдохнула она. — Ну конечно вы не умеете просто уйти.
Дверь скрипнула, вошла Елена — аккуратная, как линейка, с папкой подмышкой.
— Ольга Сергеевна, вы уже здесь… — она остановилась, увидев конверт на столе. — Вам тоже пришло?
— «Тоже»? — Ольга подняла глаза. — Елена, говорите нормально. Что значит «тоже»?
Елена сглотнула.
— Мне на почту вчера скинули анонимно. Эти же договоры. И… угрозы. Что если мы не «вернём то, что взяли у семьи», нас «закроют».
Ольга даже хмыкнула.
— «У семьи». Какое удобное слово.
— Я не стала вам говорить на корпоративе, — быстро добавила Елена. — Вы и так… я видела, как вы устали.
— Я не устаю, — автоматически сказала Ольга и тут же себя одёрнула. — Ладно. Дальше.
Елена раскрыла папку.
— У нас в базе таких договоров нет. В 1С их не заводили. Но печать — наша. И подпись похожа на вашу, только… — она осторожно подбирала слово, — как будто вас рисовали по памяти.
Ольга взяла лист, посмотрела на подпись. Да, привычный завиток, но линия в двух местах дрогнула — как у человека, который торопится и злится.
— Кто имел доступ к печати? — спросила Ольга.
Елена виновато отвела взгляд.
— Печать… всегда в сейфе. Но ключ… иногда вы оставляли в верхнем ящике. Когда спешили на встречи.
Ольга медленно выдохнула. Она вспомнила вечер, когда Андрей заезжал за ней, и она бросила ключи «на минутку». Вспомнила, как однажды в офис заходила «знакомая» Елены — «племянница, она подработает курьером». Ольга тогда даже не подняла головы.
— Эта «племянница» как зовут? — тихо спросила Ольга.
Елена поморщилась.
— Ирина.
Ольга рассмеялась — коротко, без радости.
— Удивительно. Просто удивительно.
Елена побледнела.
— Вы думаете…
— Я думаю, что кто-то решил, будто моя жизнь — это их касса. — Ольга встала. — Звоните юристу. И готовьте список всех клиентов, где могли подсунуть липу.
— А если это правда? — тихо спросила Елена. — Если где-то прошли платежи?
Ольга посмотрела на неё так, что Елена втянула голову в плечи.
— Если это правда, значит, нас пытались втянуть в уголовку. И кто-то будет отвечать.
К обеду в офис приехал Андрей. Без предупреждения. В дорогой куртке, с привычной своей спокойной яростью — когда он не кричит, потому что крик для слабых.
— Ты мне утром сказала «рабочее», — он положил на стол пакет с едой, будто это могло исправить реальность. — А у тебя лицо такое, как будто в квартире газ.
Ольга хотела ответить резко, как всегда, но вместо этого вдруг поняла: она устала не от работы. Она устала всё тянуть одна, чтобы никто не подумал, что она «женщина, значит, можно дожать».
— Меня пытаются подставить, — сказала она честно. — Через фальшивые договоры. И следы ведут туда, куда ты сейчас сам догадаешься.
Андрей молчал пару секунд. Потом спросил очень просто:
— Пётр?
— Не знаю. Но фамилии и отчества там… как из моего прошлого. — Ольга сжала пальцы. — Смешно, да? Я думала, всё закончилось разводом.
— С такими людьми ничего не заканчивается само, — Андрей сел напротив. — Ты уже писала заявление раньше?
— Тогда было про деньги в тумбочке, — Ольга криво усмехнулась. — А теперь — про бумажки, по которым меня могут сделать преступницей.
— Значит, будем действовать как взрослые, — сказал Андрей. — У тебя камеры в офисе есть?
Ольга замерла.
— Есть. Только… я их не смотрела сто лет.
— Посмотри. И ещё: никого не предупреждай. Даже сотрудников, кроме Елены. У нас любят «пожалеть» и случайно предупредить не тех.
Ольга кивнула, и внутри снова поднялась та ледяная волна — но теперь она была не про страх, а про решимость.
Вечером она поехала домой одна. Андрей предлагал сопровождение, но Ольге хотелось в тишине собрать мысли. По дороге она заехала в магазин, взяла обычные продукты, как всегда — будто бытовая рутина умеет держать крышу на месте.
В подъезде пахло кошками и ремонтом. Лифт не работал — «планово». Ольга поднялась пешком на свой этаж, доставая ключи. И тут услышала знакомый голос.
— О-о-льга! — протянула Татьяна Павловна, вынырнув из-за угла лестничной площадки так, будто караулила.
Ольга замерла. Свекровь — бывшая — стояла с пакетом в руках и выражением лица «я пришла по праву».
— Вы чего тут делаете? — спросила Ольга спокойно, хотя внутри уже щёлкнул тумблер.
— Поговорить пришла, — Татьяна Павловна сделала шаг ближе. — По-хорошему.
— Мы уже пробовали «по-хорошему», — Ольга не открывала дверь. — Заканчивалось тем, что вы лезли туда, куда не надо.
— Не начинай, — резко отрезала Татьяна Павловна. — Ты взрослая женщина. У тебя бизнес, мужик новый… А мы что? Мы с пустыми руками?
Ольга даже не моргнула.
— «Мы» — это кто?
— Я и Ирина, — свекровь вскинула подбородок. — У Ирины ребёнок на подходе. Ей надо. Ты же понимаешь.
Ольга почувствовала, как по спине пробежала холодная дорожка.
— У Ирины ребёнок? — медленно переспросила она. — Поздравляю. И при чём тут я?
Татьяна Павловна прищурилась.
— Не строй из себя святую. Ты же знаешь, как у нас принято. Своим помогают.
Ольга усмехнулась.
— Вы перепутали «помогают» и «платят дань». Я никому ничего не должна.
Свекровь приблизилась почти вплотную.
— Тогда будет по-другому, — сказала она тихо. — Ты думаешь, мы ничего не можем? Думаешь, твой офис — крепость? Да там достаточно одного звонка, и к тебе придут.
Ольга посмотрела на неё внимательно, как на старую трещину в стене.
— Так вот откуда ветер, — сказала она. — Это вы решили «прийти»?
Татьяна Павловна улыбнулась — неприятно, как улыбаются люди, которые считают себя победителями.
— Я тебя предупреждаю. Отдай то, что должна. И будет спокойно.
Ольга наклонила голову.
— А теперь послушайте меня. — Она говорила ровно, без крика, от чего слова звучали ещё жёстче. — Если вы хоть раз ещё появитесь у моего дома или попытаетесь трогать мои деньги, мои бумаги или моих людей, я сделаю так, что вы будете вспоминать эту лестницу как самое приятное место в своей жизни.
— Ты мне угрожаешь? — свекровь вспыхнула.
— Я вам обещаю, — сказала Ольга и наконец открыла дверь. — И да, кстати… камеры в подъезде тоже есть. Не забудьте улыбнуться.
Татьяна Павловна замерла, потом резко развернулась и пошла вниз, громко стуча каблуками. Пакет шуршал, как дешёвый реквизит в плохом спектакле.
Ольга вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось ровно — слишком ровно. Она знала это состояние: когда ты уже не в истерике, а в режиме «решать».
Она набрала Андрея.
— Они пришли ко мне домой, — сказала она вместо приветствия.
— Кто «они»?
— Татьяна Павловна. Ирина «с ребёнком на подходе». И намёки про проверки и звонки.
Андрей выругался так коротко, что Ольга даже улыбнулась.
— Всё. Завтра едем к адвокату, — сказал он. — И ещё: мы сегодня же поедем в офис и снимем копии с камер. Пока никто не успел «случайно» стереть.
— Уже еду, — сказала Ольга.
— Стой. Ты дома? Закройся. Я сейчас приеду.
— Андрей…
— Оля. Просто сделай, как я сказал.
Она повесила трубку и вдруг поймала себя на мысли: ей впервые приятно, что кто-то не спрашивает, «удобно ли». Он действует.
В офисе они сидели до ночи. Запись с камер оказалась хуже, чем хотелось, но достаточно хорошей, чтобы увидеть главное: Ирина заходила в кабинет бухгалтера днём, когда Ольги не было. Она улыбалась охраннику, махала рукой, как «своя». В руках — папка. Потом — ещё один момент: Ирина стояла у сейфа, а Елена отвлеклась на телефон. Ирина наклонилась, что-то быстро сделала — и всё.
Ольга смотрела на экран и чувствовала не ярость даже — какое-то усталое презрение.
— Ей двадцать семь, — тихо сказала она. — Она могла бы работать. Но ей проще жить чужим.
Елена сидела рядом, бледная, как стена.
— Я… я правда думала, она просто за документами, — шептала она. — Она так… по-свойски.
— Потому что привыкла, — Ольга повернулась к ней. — Елена, вы понимаете, что это не «просто за документами»? Это попытка сделать из нас преступников.
— Я понимаю, — Елена вытерла слёзы. — Я готова дать показания.
Андрей молча скинул файлы на два флеш-накопителя и в облако.
— Теперь у нас есть за что держаться, — сказал он. — Но это только начало.
— А что дальше? — спросила Ольга.
Андрей посмотрел на неё прямо.
— Дальше Пётр.
Ольга сжала зубы.
— Пётр… всегда умел прятаться за мамой. Но бумаги подписывает не она.
— Значит, найдём того, кто подписывал, — спокойно сказал Андрей. — И ты сама решишь, что с ним делать. Но сначала — юрист. Потом — заявление. И да, Оля… готовься, они начнут давить на жалость.
Ольга усмехнулась.
— На жалость у меня аллергия.
На следующий день Пётр позвонил сам. Ольга смотрела на экран телефона и почти физически ощущала, как от этого имени в комнате становится теснее.
Она ответила.
— Ты чего творишь? — начал он без приветствия. Голос был раздражённый, но с той привычной ноткой «я выше конфликта».
— Это я у тебя хотела спросить, — спокойно сказала Ольга. — Ирина была в моём офисе, брала документы, лезла к печати. После этого всплыли фальшивые договоры. Угадай, как это называется.
Пётр хмыкнул.
— Ты всегда всё драматизируешь.
— Пётр, я не в кухне ругаюсь. Я говорю про уголовную статью, — Ольга произнесла это так буднично, что он наконец замолчал.
— Ирина… могла просто… — пробормотал он.
— «Просто» что? «Просто» подделать подписи? «Просто» увести деньги? — Ольга повысила голос. — Ты в курсе, что ваша мама приходила ко мне домой и прямо сказала: «отдай, и будет спокойно»?
Пётр затих на пару секунд, потом выдохнул:
— Мама… переживает. У нас сейчас тяжело.
— У вас всегда тяжело, когда рядом есть чужие деньги, — отрезала Ольга. — Слушай внимательно. У меня есть видео. Есть распечатки. Есть свидетели. Если вы думаете, что можно шантажировать меня, вы ошиблись адресом.
— Ты хочешь посадить Ирину? — голос Петра дрогнул. И вот она, попытка жалости, как по расписанию. — У неё… правда ребёнок будет.
Ольга рассмеялась — тихо, зло.
— Это вы решили, что беременность — лицензия на подлость?
— Ты бесчеловечная, — выдохнул Пётр. — Вот всегда была такая. Деньги тебе важнее людей.
Ольга на секунду закрыла глаза. Внутри что-то щёлкнуло — не больно, скорее, окончательно.
— Знаешь, Пётр, — сказала она очень ровно, — ты и тогда повторял эту фразу, когда твоя мама лезла в мою тумбочку. Ты будто записал её на диктофон и включаешь каждый раз, когда вам удобно. Только вот теперь это не «семейная ссора». Теперь это документы, камеры и полиция. Подумай об этом.
— Ты мне угрожаешь? — в голосе появилась злость.
— Я тебя информирую, — ответила Ольга. — У меня нет желания разговаривать. Есть желание поставить точку.
Она сбросила вызов и почувствовала странное облегчение — как будто из лёгких вынули старую пыль.
Через два дня к ней в офис действительно пришли. Только не «по звонку свекрови», как та пыталась изобразить, а по её собственному заявлению, которое уже было зарегистрировано.
Ольга сидела в кабинете напротив молодого следователя, который старательно делал вид, что ему всё равно, но глаза выдавали живой интерес.
— То есть вы утверждаете, что подписи подделаны? — спросил он.
— Я не утверждаю. Я это знаю, — Ольга положила на стол свои образцы подписи и распечатки. — Сравните. И посмотрите видео.
Следователь смотрел запись, где Ирина наклоняется к сейфу, и кривил губы.
— Она работник вашей организации?
— Нет. Родственница бывшего мужа.
— Как она попала в офис?
Ольга посмотрела на Елену. Та сглотнула и сказала:
— Я… я думала, она пришла за документами. Она представилась помощницей.
Ольга не стала её спасать словами. Спасать будут доказательства.
Следователь вздохнул.
— Хорошо. Мы запросим экспертизу. И… — он поднял глаза, — вы понимаете, что это может быть долго?
Ольга кивнула.
— Я три года жила в «долго». Я выдержу.
Давить они начали через неделю.
Сначала пришло «случайное» письмо от одного из клиентов: «Нам поступили сведения о возможных проблемах у вашей компании, мы приостанавливаем сотрудничество». Ольга прочитала и поняла: ударят не по ней напрямую — ударят по репутации. Самое удобное, потому что грязь отмывается дольше, чем кровь.
Потом Елене позвонили с неизвестного номера и сказали:
— Ты лучше не лезь. У тебя дети есть?
Елена плакала в туалете и просила прощения. Ольга стояла у двери и думала не о жалости. Она думала: «Вот так они и живут. Страхом. Угрозами. Лаской, если не вышло — клыками».
Вечером Андрей привёз Ольгу к себе — настоял.
— Я не хочу, чтобы ты ночевала одна, — сказал он. — У тебя теперь война, и ты это знаешь.
— Я не люблю, когда за меня решают, — автоматически сказала Ольга.
— Я не решаю. Я страхую, — отрезал он. — И давай без героизма. Героизм — это когда у тебя нет выбора. У тебя выбор есть.
Ольга замолчала. Он был прав, и это раздражало. Но раздражение было здоровым — не тем, от которого гниёшь.
Ночью, когда Андрей уже спал, Ольга вышла на кухню, налила воды и села у окна. Город спал так, будто в нём нет ни подлости, ни чужих рук, ни липких родственников. Она смотрела на тёмные дворы и думала: «Как легко они произносят слово “семья”, когда хотят взять. И как быстро делают вид, что ты чужая, когда ты перестаёшь быть удобной».
Телефон завибрировал.
Сообщение от Ирины.
«Оль, давай по-нормальному. Ты же понимаешь, мне надо. Иначе я расскажу всем, какая ты на самом деле».
Ольга прочитала дважды и даже не удивилась. Шантаж на уровне школьного коридора. Только ставки взрослые.
Она набрала номер Ирины сама. Пусть будет разговор — настоящий, длинный, без масок.
— Алло, — голос Ирины был нарочито слабый. — Оля…
— Слушай сюда, — сказала Ольга тихо. — Ты приходила в мой офис. Ты лезла к печати. После этого появились поддельные договоры. Это не «по-нормальному». Это преступление.
— Да что ты несёшь… — Ирина сразу переключилась на агрессию. — Ты опять всё переворачиваешь! Мне просто надо было…
— Тебе надо было работать, — перебила Ольга. — Но ты решила, что проще украсть.
— Я не крала! — заорала Ирина. — Я брала своё! Мы столько лет тебя терпели, думали — ты нормальная. А ты… ты такая же, как все: вцепилась в деньги!
Ольга улыбнулась в темноте кухни.
— Вы меня терпели? — переспросила она. — Ты это серьёзно сейчас?
— Да! Ты всегда строила из себя хозяйку, королеву, а мы… мы семья Пети! Мы были до тебя!
— И что? — Ольга говорила почти ласково. — Это даёт право лезть в чужую жизнь?
— Да что ты заладила… — Ирина задыхалась. — Мне надо закрыть долги! У меня всё горит! Я беременна! Ты вообще человек?
— Я человек, — сказала Ольга. — Поэтому я и не позволяю людям делать из меня банкомат. Ирина, запомни: ты хотела напугать — не получилось. Ты хотела шантажировать — не вышло. Теперь ты будешь разговаривать не со мной. Ты будешь разговаривать со следователем.
— Ты… ты не посмеешь! — голос Ирины сорвался на визг. — Пётр тебя…
— Пётр уже бывший. И он ничего не решает, — спокойно сказала Ольга. — Как и ты.
Она отключила звонок и впервые за долгое время почувствовала не боль и не страх, а чистую ясность.
Когда Ирина поняла, что «давить» не получается, она попробовала другой путь — «жалость». Приехала прямо к офису, с животом, который мог быть настоящим, а мог быть просто удачно подобранной одеждой. С ней — Татьяна Павловна, как всегда, главным фронтом.
Ольга увидела их через стеклянную дверь и даже не удивилась: будто жизнь решила завершить сезон красиво.
— Не пускайте, — сказала она администратору.
Но Татьяна Павловна уже пролезла внутрь, как запах чужой квартиры: не спрашивая.
— Ольга! — закричала она. — Ты что творишь?! Ты нас уничтожаешь!
Сотрудники притихли. Кто-то сделал вид, что срочно печатает. Кто-то поднял глаза, и в этих глазах было то самое: «Ого, вот это сериал».
Ольга вышла из кабинета и встала напротив.
— Я защищаю свой бизнес, — сказала она спокойно. — А вы пытаетесь меня утопить.
— Утопить?! — Татьяна Павловна театрально всплеснула руками. — Да ты нас топишь! У Ирины ребёнок, у неё здоровье! А ты заявление написала! Как тебе не стыдно?
Ирина всхлипнула, старательно, с паузами.
— Оля… ну зачем так… я же не хотела… просто… — она подняла на Ольгу влажные глаза. — Мне правда плохо…
Ольга смотрела на неё и вспоминала: улыбка «по-свойски» у охранника, папка в руках, наклон к сейфу. Вспоминала сообщения «отдай — и будет спокойно». И всё жалкое представление рассыпалось в голове, как дешёвая декорация.
— Ирина, — Ольга сказала тихо, но так, что слышали все, — если тебе плохо, вызывай врача. Если тебе нужны деньги — ищи работу. Если ты подделываешь документы — готовься отвечать.
Татьяна Павловна шагнула ближе.
— Ты думаешь, тебе это сойдёт с рук? — прошипела она. — Ты одна. А мы…
— А вы — двое взрослых людей, которые решили жить чужим трудом, — перебила Ольга. — И да, ещё кое-что. — Она повернулась к администратору: — Вызовите полицию. Прямо сейчас.
— Ты с ума сошла?! — завизжала Татьяна Павловна. — На мать мужа полицию?!
Ольга усмехнулась:
— На чужих людей. Вы мне никто.
Ирина вдруг перестала плакать. Лицо стало жёстким, почти злым.
— Ты пожалеешь, — сказала она уже без спектакля. — Мы тебя разнесём.
Ольга наклонилась чуть вперёд.
— Попробуйте, — сказала она. — Только теперь у меня не тумбочка. У меня юристы, камеры и документы. И я больше не молчу.
Через десять минут приехал наряд. Татьяна Павловна ещё пыталась качать права, но быстро поняла, что не тот зал и не та публика. Их вывели. Ирина, проходя мимо Ольги, шепнула:
— Пётр всё равно тебя сломает.
Ольга посмотрела ей вслед и подумала: «Пётр никого не ломает. Он просто всю жизнь выбирает, где потеплее. А ломают такие, как ты — руками, которые не умеют работать».
Через месяц пришли результаты экспертизы: подпись подделана. Следователь позвонил Ольге лично.
— Ольга Сергеевна, — сказал он деловым тоном, — нам нужно будет провести очную ставку. С Ириной и… возможно, с вашим бывшим мужем. Есть основания полагать, что он тоже участвовал.
Ольга положила трубку и долго сидела молча.
Пётр. Конечно. Он не мог быть просто зрителем. Он всегда был рядом, когда делили чужое. Просто раньше это называлось «семья».
В день очной ставки Ольга пришла в отделение в простом пальто, без украшений. Ей хотелось быть не «успешной», а точной. Как документ.
Пётр сидел в коридоре, опустив глаза. Когда увидел её, поднялся.
— Оля… — начал он тихо, будто надеялся на старую привычку: «ну давай без скандалов».
Ольга посмотрела на него и вдруг поняла, что не чувствует к нему ничего — ни любви, ни ненависти. Пусто. Как после ремонта: стены голые, зато больше не воняет.
— Не надо, — сказала она. — Экономь слова. Тебе они пригодятся внутри.
Пётр дёрнулся.
— Я не хотел… это мама… Ирина…
— Ты опять, — Ольга усмехнулась. — Опять прячешься.
— Я… я думал, ты уступишь, — выдавил он. — Ты всегда уступала.
Вот оно. Честно, без прикрас.
Ольга кивнула.
— Спасибо. Ты только что сказал правду впервые за весь наш брак.
На очной ставке Ирина держалась нагло. Пыталась юлить, говорить про «ошибку», про «не так поняли», про «Елена сама дала ключи». Но когда следователь положил на стол видео и экспертизу, Ирина сдулась.
— Это… это мама сказала, — пробормотала она. — Она сказала, что Ольга всё равно богатая. Что ей не жалко. Что у неё новый мужик, ей вообще… всё равно.
Татьяна Павловна, сидевшая рядом, вспыхнула.
— Не смей на меня валить! — заорала она. — Это ты всё придумала!
Ирина повернулась к ней и вдруг, совсем по-бытовому, зло, как в очереди за коммуналкой, сказала:
— А кто мне говорил: «берёшь и всё, они должны»? Кто меня учил? Ты!
Пётр сидел бледный, с мокрым лбом.
— Пётр, — спросил следователь, — вы знали?
Пётр открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Я… я думал… это просто… чтобы напугать. Чтобы она… дала денег.
Ольга слушала и вдруг поймала себя на мысли: как же у них всё простенько. Напугать. Дать денег. И жить дальше, будто ничего.
— То есть вы участвовали в шантаже, — сухо сказал следователь. — Прекрасно.
Ольга подписала протокол и вышла на улицу. Воздух был холодный, но чистый. Снег на обочине серый, как обычно в городе, но даже он казался сегодня легче.
Андрей ждал у машины. Он не задавал лишних вопросов — просто открыл дверь.
— Ну? — спросил он, когда они отъехали.
— Они признались, — сказала Ольга. — По-своему, но признались.
Андрей кивнул.
— И что ты чувствуешь?
Ольга подумала. Хотелось сказать «облегчение», но это было бы слишком просто.
— Я чувствую… что перестала быть удобной, — сказала она. — И это лучшее, что со мной случалось.
Андрей посмотрел на неё и чуть улыбнулся.
— Вот теперь ты правда свободна.
Ольга посмотрела в окно. Мимо тянулись панельные дома, реклама на остановках, люди с пакетами. Обычная жизнь. Та самая, где всё решается не красивыми словами, а действиями.
Телефон коротко пискнул: пришло уведомление от банка — поступление денег от клиента. Ольга закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть не через зубы.
— Поехали домой, — сказала она.
— Домой, — повторил Андрей.
И Ольга вдруг поняла: дом — это не место, где тебя используют, прикрываясь «родственными отношениями». Дом — это место, где тебя не пытаются сломать, когда ты говоришь «нет».
Она улыбнулась — не сладко, не показушно. Просто по-настоящему.
И впервые за много лет ей не хотелось оглядываться назад.
Конец.