— Да ты охренел, Дима? — Антонина сказала это спокойно, почти буднично, но так, что воздух на кухне сразу стал плотным, как мокрая вата. — Ты сейчас предлагаешь мне отдать квартиру твоей сестре. Мою. Наследную. И ещё хочешь, чтобы я сделала вид, будто это нормальная семейная просьба.
Дмитрий стоял у окна спиной к ней и делал вид, что разглядывает двор. Двор был как и весь декабрь: серый, мокрый, с грязным снегом по краям, с мусорным пакетом, прилипшим к кустам. Он тянул время так, словно от этого могло что-то измениться.
— Я не «предлагаю», — наконец выдавил он. — Я… просто говорю, что мама считает это разумным.
Антонина усмехнулась, коротко и зло.
— Разумным — это забрать у меня жильё? Хорошее слово, конечно. Под него можно запихнуть всё: от «помоги» до «сдайся».
Она не садилась принципиально. Стояла у стола, руки на спинке стула, как будто держалась за него, чтобы не сорваться на крик. На столешнице — её телефон. Экран уже погас, но Антонина и без него видела цифры: платёж, остаток долга, эти чёртовы месяцы.
Тридцать шесть.
Они висели над ней третий год — как табличка «не расслабляйся». Как наклейка на лбу. Просыпалась — тридцать шесть. Засыпала — тридцать шесть. Пятница, понедельник, премия, простуда, увольнение коллеги — тридцать шесть.
Дмитрий, наконец, повернулся. Вид у него был тот самый, который Антонина ненавидела в последние недели: лицо вежливого человека, которому неловко, но он надеется, что «как-нибудь пройдёт».
— У Кати сложная ситуация, — сказал он, как будто читая с бумажки. — Она… они с этим своим парнем…
— А у нас, значит, лёгкая? — Антонина придвинула стул и села резко, так что ножки стукнули о плитку. — Дим, ты хоть раз за последний месяц открывал приложение банка? Или это теперь моя личная игрушка?
— Открывал, — раздражённо бросил он. — Я тоже плачу, если ты забыла.
— Не забыла. Я просто помню ещё кое-что, — Антонина наклонилась вперёд. — С какого момента моё наследство стало «наше общее семейное имущество, которое надо распределить по нуждаемости»?
Он ответил молчанием. Не тем молчанием, когда человек думает. А тем, когда ответ уже есть, но его неприятно произносить.
Кухня была типовая, «евро»-всё-что-угодно: маленькая, чтобы не задерживаться, светлая, чтобы казалось просторнее. Пластиковые стулья, столешница, которая «пока сойдёт», холодильник с магнитами городов, в которых они не были и уже не поедут, потому что «платёж», «ремонт», «надо собрать на…». Всё куплено быстро, на остатки, без радости. «Потом поменяем» — любимая фраза бедных взрослых.
Антонина вдруг очень ясно вспомнила, как неделю назад она сидела здесь же утром, в тёплых носках, с чаем, который остывал быстрее, чем появлялась надежда. Она листала выписку, как заклинание: вдруг цифры станут меньше от того, что на них долго смотрят. Дмитрий тогда вошёл сонный, растрёпанный, и даже улыбнулся.
— Ты опять? — спросил он без злости.
— Проверяю, не случилось ли чудо, — пожала плечами Антонина.
Он молча включил кофеварку и поставил вторую чашку. Тогда они ещё были «мы». Это ощущалось в мелочах: сахарницу она подвинула к нему машинально, он открыл окно, потому что она не любит запах кофе в закрытом помещении.
А через два часа ей позвонили.
Голос был официальный, сухой, как бумага из МФЦ.
— Антонина Викторовна? Вам нужно подойти для оформления документов. Речь о наследстве.
Слово «наследство» прозвучало так, будто кто-то открыл дверь в другую жизнь, где можно дышать.
Бабушка умерла осенью. Тихо. Без театра. Маленькая женщина, которая всё откладывала «на потом» и прятала деньги по конвертам в шкафу с полотенцами. Антонина приезжала нечасто, но стабильно: то лекарства купить, то лампочку вкрутить, то просто посидеть. И ни разу бабушка не говорила «я тебе оставлю». Она вообще не любила говорить про смерть, как будто это неприлично.
А оказалось — однокомнатная квартира. Старый дом, но нормальный, не развалина. Район, где до метро пешком. Не роскошь, но шанс.
Вечером Антонина сказала Дмитрию — и он присвистнул, как пацан, которому вдруг подарили мотоцикл.
— Ты понимаешь, что это значит? — у него даже глаза загорелись. — Это же выход.
Они тогда до полуночи перебирали варианты: сдавать, ремонтировать, продать. Сколько будет аренда. Как быстрее закрыть долг. Антонина впервые за долгое время заснула без тяжести в груди.
И вот теперь Дмитрий сидел напротив и говорил голосом человека, которому уже объяснили, как правильно.
— Катя тоже семья, — упрямо сказал он, когда Антонина подняла тему напрямую.
— Семья — это когда не лезут ко мне с бумажками и готовыми решениями, — Антонина постучала пальцем по столу. — А не когда меня ставят перед фактом и ждут, что я ещё и поблагодарю.
Дмитрий сцепил руки.
— Ты слишком резко всё воспринимаешь. Мама просто переживает.
— Я знаю, как твоя мама переживает, — Антонина кивнула. — Она переживает так, что у других потом начинает дёргаться глаз.
И как будто по заказу телефон на столе завибрировал. Антонина даже не посмотрела на экран — она уже знала, кто это.
«Людмила Сергеевна».
— Не бери, — пробормотал Дмитрий, но поздно: Антонина уже подняла трубку и включила громкую связь.
— Тонечка, — голос свекрови был мягкий, почти ласковый. Слишком. Это было как улыбка человека, который уже решил, что ты ему должен. — Я тебя не отвлекаю?
Антонина посмотрела на Дмитрия. Он отвёл глаза.
— Смотря от чего, — спокойно сказала она. — Говорите.
— Димочка сказал, что вы оформили квартиру… ну, почти оформили, — потянула Людмила Сергеевна. — Радость-то какая. Бабушка, конечно, умница. Дай ей бог… ну, ты понимаешь.
Антонина молчала. Она уже чувствовала, как в эту «радость» сейчас аккуратно вставят крючок.
— Я вот что думаю, — продолжила свекровь. — Ты же женщина умная. Практичная. Сдавать — это же хлопотно, квартиранты разные бывают… да и вообще. А Кате сейчас так нужно.
— Что именно нужно? — спросила Антонина.
— Жить. Нормально. Не по углам. Она взрослая, замуж собирается, — свекровь произнесла «замуж» так, будто это священный статус, который автоматически даёт право на чужие квадратные метры. — А у тебя квартира будет… простаивать.
Антонина медленно вдохнула. И очень ровно ответила:
— Она не будет простаивать. Она будет приносить деньги.
На другом конце повисла пауза. Такая, когда человек перестаёт улыбаться, но голос ещё старается держать прежнюю мягкость.
— Деньги — не главное, Тонечка, — наконец сказала Людмила Сергеевна. — Люди важнее. Семья важнее.
Антонина снова посмотрела на Дмитрия. Он сидел, как школьник, которого вызвали к директору, и надеялся, что директор сам забудет, зачем позвал.
— Людмила Сергеевна, — Антонина произнесла имя-отчество отчётливо. — Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы меня услышите. Эта квартира — моя. Бабушка оставила её мне. Это не «семейное имущество», не «подарок вашей семье», не «запасной вариант для Кати». Это мой ресурс. Понятно?
— Тоня, ну зачем ты так, — свекровь вздохнула, но вздох был не усталый, а демонстративный. — Я же по-хорошему. Мы же не чужие.
— Не чужие — это не значит, что можно распоряжаться моей жизнью, — Антонина уже говорила жёстче. — У нас с Дмитрием долг. Мы платим каждый месяц. Мы считаем каждую лишнюю тысячу. Я не собираюсь делать вид, что у нас всё прекрасно, чтобы ваша Катя красиво начала взрослую жизнь.
— Ты, видимо, не понимаешь, что такое поддержка, — холодно ответила Людмила Сергеевна. — Дима, ты слышишь, как она разговаривает?
Дмитрий наконец ожил.
— Мам, ну… давай потом, — неуверенно сказал он.
— Потом будет поздно, — отрезала свекровь. — Я приеду вечером. И поговорим нормально. Всё обсудим.
— Не надо приезжать, — сказала Антонина.
Но Людмила Сергеевна уже сбросила.
Антонина положила телефон на стол. Секунду сидела молча, потом медленно подняла взгляд на Дмитрия.
— Ты ей сказал? — спросила она.
— Что именно? — попытался он выкрутиться.
— Что «мы обсудим». Что «ты за». Что квартира — это как будто уже вопрос решённый, — Антонина говорила тихо, и от этого было ещё страшнее. — Дим, ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?
— Тоня, ты накручиваешь. Мама просто…
— Не начинай, — перебила она. — Я слышала это уже сто раз. «Мама просто». «Катя просто». «Сложная ситуация». Всё у вас просто, кроме моей жизни.
Он встал, прошёлся по кухне, как будто ему нужно было куда-то деть руки.
— Кате правда тяжело, — сказал он уже с раздражением. — У них там съём, деньги, этот её парень… он вообще ненормальный, ты бы слышала, как он с ней разговаривает.
— И поэтому я должна отдать ей квартиру? — Антонина подняла брови. — Чтобы у неё было где жить с «ненормальным» парнем?
— Ты передёргиваешь.
— Нет, Дима. Я пытаюсь понять логику. Только она у меня не складывается.
Вечером Антонина пришла с работы раньше. Не специально — просто в офисе вырубили электричество, и всех отпустили. Она даже по дороге купила хлеб и молоко, потому что «вдруг дома спокойно поужинаем». Эта мысль была такой наивной, что самой стало смешно.
В прихожей стояли чужие ботинки. Женские, аккуратные. И ещё одна пара — маленькие, с белыми шнурками, явно не Дмитрия.
У Антонины внутри что-то щёлкнуло. Она медленно закрыла дверь.
Из гостиной доносились голоса. Смех. Чей-то слишком бодрый, слишком уверенный.
Она вошла — и увидела сцену, как из плохого сериала, только без музыки на фоне.
За столом сидели Людмила Сергеевна и Катя. Катя — в новом пуховике, с ногтями, как у всех девочек из торгового центра: длинные, идеальные, не для мытья полов. Дмитрий сидел рядом, с лицом человека, которого посадили между двух поездов.
На столе лежала папка. Толстая. Офисная. С прозрачным карманом. И Антонина почему-то сразу подумала: они пришли не разговаривать. Они пришли фиксировать победу.
— О, вот и Тоня, — радостно сказала Людмила Сергеевна, как будто Антонина опоздала на семейный праздник. — Проходи, садись. Мы тут всё уже подготовили.
Катя улыбнулась так, будто Антонина ей что-то должна. Даже не улыбнулась — показала зубы.
— Привет, Тонь, — сказала она. — Ты не переживай, мы всё сделаем аккуратно. Я тебе потом, если что, помогу… ну, если там сдавать захочешь другую. В смысле, если у вас будет другая.
Антонина медленно положила пакет с хлебом на тумбочку. Сняла куртку. Повесила. Каждое движение — как перед дракой: спокойно, чтобы не показать, что руки дрожат.
— Что в папке? — спросила она.
Людмила Сергеевна раскрыла папку с видом хирурга, который показывает снимок.
— Тут доверенность. И заявление. И ещё один документ — чтобы Катя могла временно… пользоваться. Ну, пока вы с Димой выплатите долг. Это ведь всем легче. Тебе — меньше нагрузки, Кате — жильё.
— Подождите, — Антонина повернулась к Дмитрию. — Ты это видел?
Дмитрий сглотнул.
— Я… мама сказала, что просто распечатала варианты. На всякий случай.
— На всякий случай чего? — Антонина посмотрела на него так, что он опустил глаза. — На случай, если я вдруг потеряю разум и подпишу всё, что мне под нос сунут?
Катя фыркнула.
— Да ладно, Тонь, не драматизируй. Мы же свои. Ты потом поймёшь, что так правильно.
— «Правильно» для кого? — Антонина повернулась к ней. — Для тебя? Для твоего парня? Для мамы? Только не говори мне, что ты не знала.
Катя на секунду замялась, но тут же взяла себя в руки.
— Я знала, что мама поговорит. И что Дима нормальный, он объяснит. Ты просто… ты всегда всё контролируешь. Иногда надо быть проще.
Антонина коротко рассмеялась.
— Быть проще — это когда ты сама решаешь свои вопросы, Катя. А не когда приходишь в чужую квартиру и ждёшь, что тебе её отдадут «по-семейному».
Людмила Сергеевна хлопнула ладонью по папке, не сильно, но показательно.
— Антонина, — сказала она уже без ласки. — Хватит. Ты ведёшь себя как чужая. Я думала, ты благодарная девочка, а ты… упрямая. И неблагодарная.
— За что мне быть благодарной? — Антонина наклонилась к столу. — За то, что вы пришли делить то, что вам не принадлежит?
— Мы не делим, — жёстко сказала свекровь. — Мы решаем. Потому что у нас семья. И если ты не понимаешь, что такое семья, Дима тебе объяснит.
Антонина повернулась к Дмитрию. Он сидел с каменным лицом, и в этом лице было всё: страх перед матерью, жалость к сестре, и самое мерзкое — надежда, что Антонина «пойдёт навстречу», чтобы он снова ни за что не отвечал.
— Дима, — сказала Антонина медленно. — Ты сейчас скажешь одну простую фразу. Либо «это не обсуждается», либо… я даже не знаю, что «либо». Но ты скажешь.
— Тоня… — начал он, и уже по этому «Тоня» она поняла, что он опять уходит. — Давай без ультиматумов. Можно же найти компромисс.
— Компромисс — это когда оба чем-то жертвуют, — Антонина голосом уже резала воздух. — А у вас компромисс такой: я отдаю, вы берёте, и все довольны.
Катя закатила глаза.
— Ну конечно. Ты у нас самая правильная. Сама себе ипотеку придумала, сама страдай.
Антонина резко повернулась к ней.
— «Сама придумала»? — она почти шептала. — Катя, ты вообще понимаешь, что несёшь? Я работаю, чтобы у нас был дом. А ты приходишь сюда и говоришь «сама страдай». Ты хоть раз платила за что-то, кроме своих ногтей?
Катя вскочила.
— Не надо меня унижать! Я вообще-то тоже работаю!
— Где? — Антонина даже не улыбнулась. — В сторис?
Людмила Сергеевна поднялась тоже, лицо у неё стало злое, настоящее.
— Всё. Я поняла. — Она ткнула пальцем в папку. — Подписывать не хочешь — значит, ты против семьи. Дима, ты слышишь? Она против.
Дмитрий поднялся, наконец, но не к Антонине — он встал так, чтобы быть ближе к матери. Мелочь, а Антонина почувствовала, как внутри что-то обрывается.
— Тоня, ну ты же понимаешь, что маме тяжело… — начал он.
— Мне тоже тяжело, Дима, — перебила Антонина. — Только мне почему-то никто папки не приносит. Никто не говорит: «Тонечка, мы всё подготовили». Мне только говорят: «будь умнее, будь мягче, будь проще». А знаешь что? Я устала быть удобной.
Тишина стала такой, что слышно было, как на батарее щёлкает металл. Где-то на улице хлопнула дверь подъезда.
Антонина подошла к столу, взяла папку двумя пальцами и аккуратно закрыла.
— Забирайте, — сказала она. — И чтобы больше никаких «вариантов» в моём доме.
Людмила Сергеевна побледнела.
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — Антонина кивнула. — Но это будет мой выбор. Не ваш.
Она посмотрела на Дмитрия.
— А ты… ты сегодня ночью подумай. Не о маме. Не о Кате. О себе. О нас. О том, кто ты вообще, если тебя можно сдвинуть одним звонком и одной папкой.
Дмитрий молчал, губы у него дрожали от злости или от страха — непонятно. Катя стояла, скрестив руки, и смотрела на Антонину так, как смотрят на человека, который «портит всем праздник».
Людмила Сергеевна схватила папку, сунула её в сумку и, уже в прихожей, не оборачиваясь, бросила:
— Завтра ты сама позвонишь и попросишь прощения. Ещё увидишь.
Дверь хлопнула. Катя ушла следом, громко стуча каблуками, будто хотела оставить след на полу.
Остались они вдвоём. Дмитрий и Антонина. И эта тишина была хуже скандала: в ней не спрячешься.
— Ты правда так думаешь? — спросил Дмитрий наконец, глухо. — Что я… что я ничего не решаю?
Антонина не ответила сразу. Она смотрела на него и впервые за долгое время видела не мужа, а взрослого мальчика, которого всю жизнь держали на поводке — ласково, крепко, «ради семьи».
— Я думаю, — сказала она тихо, — что завтра будет разговор, после которого уже ничего не получится замазать бытовыми делами. И если ты опять промолчишь… дальше мы будем жить по чужому сценарию. Пока не сломаемся.
Она подняла телефон со стола. Экран мигнул новым сообщением.
От Людмилы Сергеевны: «Завтра в шесть. Приезжайте. Без истерик. Поговорим по-взрослому».
Антонина показала экран Дмитрию.
— Вот. По-взрослому, — сказала она, и голос у неё стал совсем ровным. — Только вопрос в том, кто из нас завтра действительно будет взрослым.
И в этот момент Дмитрий впервые не отвёл глаза. Но что он собирался сказать — Антонина ещё не знала.
— Я не поеду, — сказала Антонина утром так буднично, будто речь шла про магазин за молоком. — Если твоей матери надо “по-взрослому”, пусть она научится разговаривать без ультиматумов.
Дмитрий застыл с кружкой в руках. Он уже оделся на работу, но не уходил — как будто ждал, что Антонина передумает или начнёт объяснять мягче. А она не собиралась.
— Она не ультиматумами, — пробормотал он. — Просто… она хочет понять.
Антонина посмотрела на него внимательно. Не зло, не раздражённо — именно внимательно, как смотрят на человека, которого внезапно перестаёшь узнавать.
— Дима, она не хочет понять. Она хочет, чтобы ты продавил меня. Ты просто не хочешь себе в этом признаться.
Он опустил глаза, сделал глоток кофе и поморщился — слишком крепкий. Антонина даже с удовлетворением отметила: наконец-то ему хоть что-то не нравится.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он.
— Я ничего не предлагаю, — ответила она. — Я ставлю точку. Либо ты со мной в одной семье, либо ты просто временно живёшь рядом и выполняешь материнские поручения.
Пауза повисла такая, что даже холодильник загудел громче обычного. Дмитрий подошёл к окну. Это стало его фирменной позой: «я думаю» или «я убегаю», он сам, кажется, уже не различал.
— Ты хочешь, чтобы я поругался с матерью? — спросил он наконец.
Антонина коротко усмехнулась.
— Я хочу, чтобы ты перестал бояться слова “нет”. Ты тридцать пять лет живёшь так, будто за него тебе ударят по рукам.
Он повернулся резко.
— Ты не понимаешь, какая она.
— Я понимаю, — Антонина кивнула. — Она привыкла, что мир сгибается под неё. А ты привык быть самым послушным изгибом.
Дмитрий тяжело выдохнул. Не как взрослый мужчина — как человек, которого прижали к стене тем, что он сам же и допустил.
— Хорошо, — сказал он. — Я поеду. Один.
Антонина не обрадовалась. Она просто почувствовала, как внутри чуть-чуть отпускает узел — ровно настолько, чтобы не задохнуться.
— Только не спектакль, Дима, — сказала она. — Не “мама, ну давай не будем”. Не “ты же понимаешь”. По делу.
Он кивнул. И вышел.
Людмила Сергеевна открыла дверь сразу, будто стояла за ней и ждала. В халате, с идеально уложенными волосами, и с выражением лица, как у начальника, который сейчас будет увольнять без компенсации.
— Ну? — сказала она вместо приветствия. — Где твоя жена?
— Не приехала, — спокойно ответил Дмитрий.
Свекровь прищурилась.
— Значит, решила показать характер.
— Нет, мама, — Дмитрий прошёл на кухню, сел. Сам. Без разрешения. Это было мелко, но это было новое. — Она решила не участвовать в твоей игре.
Людмила Сергеевна положила на стол пачку печенья, как приманку.
— Ты чего такой смелый стал? Она тебя накрутила?
Дмитрий посмотрел на неё прямо.
— Ты не понимаешь, что ты делаешь.
— Я спасаю семью, — отрезала она. — Катя с мальчиком на съёме. У неё нервы. У неё отношения. Ты же не хочешь, чтобы она вернулась ко мне, в мою двухкомнатную, и мы тут все друг друга сожрали?
— А ты хочешь, чтобы мы с Тоней сожрали друг друга, — спокойно сказал Дмитрий.
Свекровь неприятно усмехнулась.
— Ну конечно. Теперь она у нас мученица.
— Мама, квартира Тони — не обсуждается.
Людмила Сергеевна стукнула ладонью по столу. Чуть-чуть, но с властью.
— Ты вообще слышишь себя? Ты мужчина или кто?
— Мужчина, — сказал Дмитрий. — Поэтому я сейчас говорю тебе: не лезь в нашу жизнь.
— Да кто ты без меня был бы? — почти прошипела она. — Кто тебя в институт тянул? Кто за тебя бегал? Кто тебя спасал, когда ты болел?
Дмитрий побледнел. Он открыл рот и закрыл. Триггеры она знала идеально — она вообще всю жизнь говорила не с людьми, а с их слабостями.
— Вот. — Людмила Сергеевна победно подняла подбородок. — Молчишь. Потому что знаешь, что я права.
Дмитрий смотрел на её руки. На ногти. На кольцо. На эту ухоженную бытовую диктатуру, которая всегда пряталась за словами «я же для вас».
И вдруг сказал тихо, но так, что у Людмилы Сергеевны дрогнули губы:
— Ты не спасала. Ты привязывала.
Она замерла.
— Что ты сказал?
— Ты делала так, чтобы мы без тебя не могли. Чтобы каждый шаг был через тебя. Чтобы Катя сидела у тебя на шее, а я был вечно виноват. Ты не мама. Ты… диспетчер.
Свекровь медленно поднялась.
— Ты сейчас кого оскорбил? Меня?
Дмитрий тоже встал. И впервые за годы не отступил.
— Я не оскорбляю. Я констатирую. Ты пришла к моей жене с документами. Ты привела Катю. Ты устроила спектакль, будто квартира уже ваша. Ты перешла черту.
Он осёкся и сам же поморщился: слово было скользкое, лишнее. Слишком из психологических статей. Но назад не забрать.
— Короче, — жёстче продолжил он. — Ещё раз ты приедешь к нам без приглашения, ещё раз ты откроешь рот про квартиру — я прекращаю общение. Полностью. И Катя пусть живёт как хочет. Взрослая девочка.
Людмила Сергеевна побледнела так, будто её ударили.
— Ты… отказываешься от семьи?
— Я выбираю свою семью, — сказал Дмитрий. — Свою. С женой. А не твою, где мы все разложены по ролику: кто должен, кто виноват, кто главный.
Свекровь дрожащими руками взяла телефон.
— Катя! — крикнула она в трубку так, что у Дмитрия заложило ухо. — Приезжай немедленно! Твой брат тут решил стать героем!
Дмитрий молча надел куртку.
— Дима, стой, — свекровь вдруг сменила тон — стала тише, опаснее. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты сейчас предаёшь мать ради… ради женщины, которая тебя выкинет при первой возможности.
Дмитрий повернулся в дверях.
— Если она меня выкинет — значит, я заслужил. А вот ты… ты меня не выбрасывала. Ты меня держала.
Он вышел и тихо закрыл за собой дверь.
Катя приехала к ним в тот же вечер. Не одна.
С ней был этот самый «парень» — Егор. Высокий, в дешёвой куртке, с лицом человека, который всю жизнь уверен, что ему должны, потому что он «харизматичный». У таких всегда обаяние на пол-лица и пустота за ним.
Антонина открыла дверь и сразу почувствовала: они пришли давить телами. Не разговором. Не смыслом. Массовкой.
— О, ты дома, — Катя шагнула в прихожую, не спрашивая. — Отлично. Нам даже ждать не надо.
Егор присвистнул, осматривая квартиру, как покупатель на просмотре.
— Неплохо, — сказал он. — Ну, норм. Ремонт так себе, конечно, но жить можно.
Антонина чуть улыбнулась. Даже удивилась, насколько спокойно внутри.
— Вы кто? — спросила она у Егора.
Катя вскинулась:
— Тоня, ты что…
— Я спросила, — повторила Антонина, глядя на него. — Вы кто, чтобы заходить ко мне домой и оценивать “ремонт так себе”?
Егор усмехнулся.
— Да ладно тебе, не заводись. Я просто…
— Просто вы сейчас выйдете, — ровно сказала Антонина. — Или я вызову участкового. Выбирайте вариант без героизма.
Катя захлопала глазами.
— Ты больная, что ли? Это мой парень!
— Ну так живите с ним. Где-нибудь. Не у меня, — отрезала Антонина. — Я не приют.
Катя шагнула ближе. В глазах уже блестела истерика — самая любимая валюта их семьи.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты рушишь семью!
Антонина вздохнула.
— Катя, твоя семья рушится не мной. Её рушит ваша привычка жить чужими ресурсами и называть это любовью.
Егор вдруг хмыкнул и повернулся к Кате:
— Слушай, ну она реально странная. Чё ты мне говорила, что всё решено?
Катя побледнела.
— Я не говорила, что всё решено!
— Говорила, — спокойно сказала Антонина. — Не мне. Но вы пришли сюда, как в готовую квартиру. Значит, вам это кто-то продал как факт.
Катя резко повернулась к Егору:
— Да заткнись ты!
И вот тут Антонина наконец увидела главное: Катя пришла не просить. Катя пришла закрывать свой провал. Потому что обещала этому Егору, что будет жильё. Потому что нельзя же признаться, что она опять ничего не может сама.
Антонина шагнула вперёд и открыла дверь.
— На выход, — сказала она спокойно.
Катя не двинулась.
— Ты не имеешь права!
— Имею, — Антонина посмотрела ей в глаза. — Это моя квартира. И если вы сейчас не уйдёте, я сделаю так, что будет очень неловко. Прямо сейчас.
Егор поднял руки.
— Да я вообще не хотел, Кать. Ты сама сюда потащила. Пошли, реально.
Катя дёрнулась, но пошла. Уже в коридоре обернулась и выплюнула:
— Ты ещё пожалеешь. Мы тебя сожрём. Ты думаешь, ты сильная? Ты просто жадная.
Антонина кивнула.
— Пусть будет так. Лучше “жадная”, чем “удобная”.
Дверь закрылась.
Антонина прислонилась к стене и вдруг почувствовала: сердце стучит, руки холодные, но голова ясная. Как после удара, который наконец-то был нанесён не ей.
Через час вернулся Дмитрий.
Он вошёл тихо, как будто боялся, что его прогонят.
— Они приходили? — спросил он.
— Да, — сказала Антонина. — С Егором.
Дмитрий сел на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками. Посидел так минуту.
— Я сегодня сказал матери, что хватит, — глухо произнёс он. — Она вызвала Катю. Видимо, решила, что “давлением” всё решится быстрее.
Антонина села рядом. Не потому что жалко — потому что устала стоять в одиночку.
— И что она тебе сказала? — спросила Антонина.
Дмитрий поднял голову. Глаза были красные — не от слёз, от злости.
— Что ты меня бросишь. Что ты меня используешь. Что ты меня “подмяла”. Что я предатель.
Антонина коротко усмехнулась.
— Классика.
— А я ей сказал, что если она ещё раз… — он запнулся, — если она ещё раз полезет, я перестану приезжать. Перестану звонить.
Антонина молчала. Не хвалила. Не успокаивала. Потому что знала: главное сейчас — не слова, а то, что будет дальше.
Дмитрий посмотрел на неё.
— Ты мне веришь?
Антонина посмотрела на него долго.
— Я не знаю, Дим. Я хочу верить. Но у меня больше нет сил верить просто так, на аванс. Я верю только поступкам.
Он кивнул.
— Тогда я сделаю поступок, — сказал он и встал.
Антонина подняла брови.
— Какой?
Он прошёл в спальню, открыл шкаф, вытащил спортивную сумку и начал складывать вещи.
Антонина не шевельнулась. Только внутренне собралась — как перед падением.
— Ты уходишь? — спросила она тихо.
Дмитрий остановился, повернулся.
— Нет, — сказал он. — Я собираю вещи мамы, которые тут лежат. И Катин хлам. Всё, что они “оставляли на время”. Всё. Завтра отвезу. Чтобы у них не было даже ощущения, что здесь их территория.
Антонина медленно выдохнула. Это было не красиво, не романтично — но было правильно. Это была гигиена. Та самая бытовая, реальная, без пафоса.
— Хорошо, — сказала она.
Дмитрий продолжил молча. Доставал какие-то пакеты, коробку с Катиной косметикой, которую она когда-то “забыла”, плед, который свекровь приносила “вам пригодится”. Мелочи. Но именно из мелочей они строили своё присутствие — как тараканы: чуть-чуть тут, чуть-чуть там, и вот ты уже живёшь в чужом.
Позже, ночью, Антонина лежала, глядя в потолок. Дмитрий не спал тоже.
— Тоня, — тихо сказал он. — Я реально не понимал, что я делал.
— Ты понимал, — ответила Антонина. — Ты просто выбирал не видеть. Потому что так легче. “Пройдёт само”. “Уляжется”. “Она же мать”.
Он молчал.
— А теперь? — спросил он.
Антонина повернулась к нему.
— Теперь, Дим, ты будешь жить как мужчина. Не как сын. А если не получится — тогда мы не семья. Тогда мы просто люди, которые когда-то взяли ипотеку и ошиблись друг в друге.
Он сглотнул.
— Я понял.
На следующий день Дмитрий действительно отвёз всё. Без истерик. Без “а вдруг мама обидится”. Без этих привычных соплей, которыми мужчины часто прикрывают трусость.
Людмила Сергеевна не звонила три недели.
А потом всё-таки позвонила.
Антонина подняла трубку и включила громкую связь. Дмитрий сидел рядом — специально. Чтобы не получилось как раньше: шепотком, за спиной, “да я сам решу”.
— Да? — спокойно сказала Антонина.
Голос Людмилы Сергеевны был сухой.
— Я хочу поговорить с сыном.
Дмитрий взял телефон.
— Говори, мама.
Пауза.
— Ты правда решил так? — тихо спросила она.
— Да, — ответил он. — Правда.
— Из-за квартиры.
— Не из-за квартиры, — устало сказал Дмитрий. — Из-за того, что ты решила, что можешь управлять нами.
Людмила Сергеевна вздохнула. На этот раз по-настоящему, без игры.
— Хорошо. Я поняла.
И отключилась.
Антонина не почувствовала победы. Она почувствовала облегчение. Нормальное. Человеческое. Без фейерверков.
Через месяц унаследованную квартиру сдали. Арендаторы оказались тихими, без понтов. Деньги приходили ровно в срок. И Антонина впервые за долгое время открыла банковское приложение без того, чтобы заранее злиться.
Платёж закрыт.
Она посмотрела на Дмитрия.
— Представляешь, — сказала она, — даже цифры в телефоне теперь не вызывают ненависть.
Дмитрий усмехнулся.
— А я представляешь… даже не хочу больше быть “хорошим”. Мне от этого тошно.
Антонина кивнула.
— Быть хорошим — это вообще самая опасная зависимость.
В канун Нового года Катя написала Антонине короткое сообщение:
«Ты довольна?»
Антонина посмотрела на экран, подумала и набрала всего одно слово:
«Да.»
И отправила.
Потому что иногда финал — не про примирение.
Не про слезливые объятия.
Не про “всё наладилось”.
Иногда финал — это когда ты наконец перестаёшь быть чьим-то удобным решением.
И становишься собой.
Конец.