Август перевалил за экватор, и в воздухе, ещё знойном, уже витало горьковато-сладкое предчувствие конца не только каникул, а той особой, пыльной свободы, когда улица была главным домом. Но у этого августа был и свой, обязательный ритуал, на который мы, школьники, ворчали, но в душе даже немного любили. Летняя трудовая практика. Или попросту — отработка.
Нас, учеников уже пятого класса, поделили на группы. Моя смена выпала на вторую неделю августа. Пять дней, по два часа — не труд, а так, лёгкая разминка перед учебным годом. Но для нас это была не повинность, а скорее — долгожданный повод собраться, встретиться с теми, кого не видел всё лето, потому что они гостили у бабушек в других деревнях или, как некоторые счастливчики, уезжали на море. Показать загар, обменяться летними историями, которые за два месяца отшлифовались до состояния легенд.
И вот мы стояли утром в понедельник на школьном крыльце — я, Наташка, Рита, Оксана и ещё пяток наших одноклассников. Воздух был уже теплым, но не душным, пахло скошенной за школой травой и свежей краской — маляры как раз обновляли наличники. Само здание школы, обычно строгое и официальное, сейчас казалось сонным, добродушным и по-домашнему уютным. Окна были распахнуты настежь, и из них доносился смех — это уже работала первая смена.
Оксанка травила анекдоты, чтобы мы не скучали в ожидании приказов учителей.
— Отправила как-то мать сына за сметаной. Приходит тот в магазин, протягивает продавщице бидон.
— Мальчик, тебе чего?
— Мама велела купить сметаны.
— Полный бидон наливать?
— Мама сказала — полный.
Налила ему полный бидон и говорит:
— Теперь давай деньги.
— Мама сказала — деньги в бидоне…
Мы хохотали, стараясь не привлекать излишнего внимания старшеклассников. А Оксанка не унималась.
— Едут как-то Гена и Чебурашка в такси. Чебурашка спрашивает Гену: «Ген, а Ген, а на чем мы едем?» - «На такси». Чебурашке послышалось "в сосиске". Едут дальше. Чебурашка спрашивает: «Ген, а кто нас везет?» - «Шофер». Чебурашке послышалось "бобер". Врезались они в столб. – «Ген, а во что мы врезались?» - В столб. Чебурашке послышалось "в салат". Подошел милиционер и начал ругать шофера. Чебурашка спрашивает Гену: «А кто это?» - «Милиционер». Чебурашке послышалось "Мисиписи". Чебурашка вышел из машины и говорит: "Товарищ Мисиписи, Бобер не виноват. Мы ехали в сосиске и врезались в салат".
Рядом, прислонившись к беленой стене, стоял Коля и хохотал вместе с нами. Он пришёл вместе с Оксаной — тётя Люба договорилась, чтобы его отработка здесь, в Суерке, засчиталась для его школы. Коля был в простых синих шортах и светлой футболке с Олимпийским Мишкой. Он был здесь уже своим. После истории с письмами что-то между нами изменилось, стало надежнее и прочнее.
Дверь со скрипом открылась, и на крыльцо вышла учительница истории, Валентина Петровна. Летняя, не в строгом костюме, а в светлом ситцевом платье и с соломенной шляпкой в руках. Она улыбалась, и лицо её, обычно сосредоточенное было мягким и отдыхающим.
— Ну, здравствуйте, мои труженики! Отдохнули, набрались сил? Теперь — за дело! — голос её звучал бодро, без привычной школьной строгости. — Сегодня у нас фронт работ обширный. Девочки, вам, пожалуйста, в кабинет биологии — помочь Анне Семёновне с гербарием. Мальчики — во двор, дрова для зимней котельной складировать. Коля, ты к мальчикам присоединишься.
Коля кивнул, но я вдруг, неожиданно даже для себя, подняла руку:
— Валентина Петровна, а можно… нам с Колей окна в спортзале помыть? Мы в прошлый раз с Наташкой там мыли, знаем, где тряпки и стремянка.
Я сказала это быстро, чувствуя, как горит лицо. Наташка тут же хихикнула мне в ухо. Валентина Петровна посмотрела на меня, потом на Колю, и в её глазах мелькнуло понимание, та учительская, всевидящая мудрость. Она улыбнулась чуть шире.
— Хорошая идея, Оля. Раз есть опытные кадры — давайте. Коля, не против?
— Нет, — просто ответил он, и я увидела, как он чуть смущённо опустил глаза, но уголки его губ дрогнули.
— Отлично. Оля, ты знаешь, где уборщица Татьяна Ивановна? У неё всё для уборки. А потом — с докладом ко мне. И… постарайтесь не залить пол, как в прошлый раз, — добавила она уже с лёгкой усмешкой.
Мы отделились от общей группы и пошли вглубь школы. В пустых, прохладных коридорах наши шаги гулко отдавались.
— Ты чего выпендриваешься? — шепотом спросила Наташка, догоняя нас. — Гербарий — это же весело! Там все наши будут!
— А я окна люблю мыть, — отрезала я, делая вид, что очень занята поиском Татьяны Ивановны.
— Ага, особенно Колю, — фыркнула Оксана, но в её голосе не было злости, только доброе подтрунивание.
Уборщица, тётя Таня, женщина круглая и добрая, выдала нам всё необходимое: два ведра, тряпки из старой марли, скомканные газеты для блеска и целую бутылку нашатырного спирта с резким, химическим запахом. Всё это мы торжественно понесли в спортзал.
Зал показался огромным и пустынным без галдящих ребят. Солнечные лучи, пробиваясь через пыльные окна, рисовали на лакированном полу длинные световые дорожки, в которых кружилась пыль.
— Ну что, — сказала я, ставя ведро с водой под первое окно. — Начинаем. Я мою внутри. Ты снаружи. Там тоже стремянка есть. Я буду тебе через раму подавать тряпку, а ты отдавать мне обратно грязную, чтобы я прополоскала.
— Логично, — кивнул Коля, деловито осматривая инвентарь. — Только стремянка тут высокая. Не боишься?
— Нисколько, — быстро сказала я. — Я же опытный кадр.
На самом деле, я боялась высоты. Но мысль о том, что он будет стоять рядом и смотреть, как я ловко орудуют тряпкой, придавала мне решимости.
Мы работали молча первые десять минут. Звук плещущейся воды, скрип тряпки по стеклу, шуршание газет. Было странно и приятно работать вместе, не играя, не соревнуясь, а делая одно общее, простое дело. Я стояла на стремянке и старалась выводить тряпкой идеальные круги, чувствуя его присутствие там, за тонким стеклом. Он работал тщательно, без спешки. Иногда наши взгляды встречались через чистое, мокрое стекло, и мы оба тут же отводили глаза.
— Оля, — раздался его голос снаружи, приглушённый стеклом. — А что, разве этим… нашатырём стекло моют? Он же для больницы.
— А у нас что, есть специальное средство для стёкол? — огрызнулась я, но потом смягчилась. — Ничё, еще как отмоется. Главное — потом газетой хорошо протереть, чтоб разводов не было. Научишься — пригодится. Не смотри, что воняет. В городе, наверное, у вас моющие средства специальные.
— Не знаю, — честно сказал он. — Я окна дома не мою.
— А кто?
— Мама.
— Вот видишь, — с какой-то глупой гордостью сказала я. — А у нас тут — самообслуживание.
Мы перешли ко второму окну. Я спустилась, чтобы поменять воду. Вода в ведре была уже грязной.
— Дай, я вынесу, — предложил Коля, заглядывая в дверь.
Я не стала изображать силачку и отдала ему ведро.
Когда он вернулся с чистой водой, я уже ждала, прислонившись к шведской стенке.
— Слушай, а после отработки… вы куда? — спросил он, глядя куда-то в сторону гимнастических матов.
— А куда? Домой. А потом… на речку, наверное. Или просто гулять.
— Можно с вами? — он спросил это так просто и прямо, что у меня внутри всё ёкнуло.
— Ну… если хочешь. Мы обычно у магазина собираемся.
— Хочу, — кивнул он. И добавил, уже с лёгкой улыбкой: — Только я на велике. У Оксаны папин старенький есть. Если вы пешком, я рядом поеду.
— Ладно, — сказала я, и от этого простого «ладно» по спине побежали тёплые мурашки.
Мы снова взялись за работу, но теперь тишина между нами стала другой. Не неловкой, а… теплой. Из коридора доносились голоса и смех — это наши пололи грядки за школой. Кто-то громко крикнул: «Рита, не засыпь морковку землёй, ты ж её пропалываешь!» Мы переглянулись и улыбнулись.
Когда дело дошло до самых верхних фрамуг, я всё же сдуру полезла на самый верх. Высота оказалась приличной. Я, стиснув зубы, протянула руку с тряпкой, стараясь дотянуться до верхнего уголка. Стремянка подо мной слегка качнулась.
— Держись, — сказал Коля, и я услышала, как он вошёл в зал и встал внизу, придерживая конструкцию. Его руки крепко обхватили металлические поручни. Я почувствовала, как дрожь в коленях утихает. Не потому, что стремянка стала устойчивее, а потому, что он стоял там, внизу. На страже.
— Всё нормально, — выдохнула я, закончив протирать последний угол. — Можно спускаться.
Опускаясь, я неловко оступилась на последней ступеньке. Он инстинктивно подхватил меня под локоть, чтобы я не шлёпнулась в ведро. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от работы. Контакт длился меньше секунды.
— Спасибо, — пробормотала я, отскакивая, как ошпаренная.
— Не за что, — он тоже быстро отвёл руку и снова стал смотреть на окна. — Вроде, неплохо получилось.
Мы стояли и смотрели на ряд сверкающих, без единого развода стёкол. Солнце, проходя через них, бросало на пол яркие, почти ослепительные квадраты. Работа была сделана. И сделана хорошо. И сделана вместе. Это чувство — тихое, взрослое удовлетворение от совместного труда — было новым и очень приятным.
— Молодцы! — в дверях спортзала появилась Валентина Петровна. Она окинула взглядом наши блестящие окна, наши немного перепачканные футболки и довольные лица. — Отлично справились. Оля, я же говорила — опытные кадры. А теперь, раз уж вы такие шустрые, сбегайте в столовую, помогите Валентине Владимировне расставить тарелки к обеду. Отработавших сегодня ждёт сюрприз — какао и коржики.
Мы переглянулись. Какао! В гранёных стаканах, с пенкой, которую надо аккуратно сдуть… Это была лучшая награда.
— Ура! — не сдержалась я.
— Бежим, — улыбнулся Коля, и в его «небесных» глазах отразились солнечные зайчики от только что вымытых нами окон.
Мы вышли из спортзала в наполненный августовским солнцем коридор. От нас пахло нашатырём. Впереди был ещё целый день каникул, речка, смех и этот странный, лёгкий, как пух одуванчика, восторг от того, что он будет рядом. А ещё — какао. Летняя отработка определённо была лучшим изобретением взрослых. Потому что она давала не только коржики, но и вот такие — чистые, прозрачные, полные света — моменты, которые были самым настоящим, ненарисованным счастьем.
***
Мы всё бандой вместе с Колей сидели мы на крылечке у Оксаны, щелкали семечки и с тоской смотрели на пустые карманы. Да, мороженое «Эскимо» стоило всего 11 копеек, новый альбом для марок — 25, а кассета с записью «Ласкового мая» (если вдруг повезет её найти) — и вовсе целых пять рублей, состояние несметное. Родители давали нам монетки на мелкие расходы, но свои, настоящие, заработанные — это было совсем другое. Это была свобода.
— Надо денег заработать, — мрачно констатировала Наташка, выдувая шелуху.
— А как? — вздохнула Рита. — Вскопать огород у Бабы Даши? Да она сама нас заставит бесплатно, пионеров, да ещё и пирожками накормит. Это не заработок.
— Металлолом! — оживилась Оксана, но тут же поникла. — Эх. Жаль, в Суерке его сдать некуда.
Воцарилось уныние. Мы чувствовали себя узниками деревни, где все возможности будто перекрыты.
И тут Коля, молча слушавший наш печальный «симпозиум», негромко сказал:
— А травы?
Мы уставились на него.
— Какие травы?
— Лекарственные. Я видел, на здании аптеки объявление висит. Принимают сушеные травы: крапиву, подорожник, тысячелистник.
В его голосе не было особого энтузиазма, скорее констатация факта. Но для нас это прозвучало как откровение. Мы сорвались с места и гурьбой помчались к небольшому кирпичному зданию с красным крестом. И, правда, на покосившейся двери висел пожелтевший листок, напечатанный на машинке: «Заготовительный пункт принимает…» Далее следовал список. Мы впились глазами.
— Крапива двудомная, лист… 30 копеек за килограмм! — прочитала я вслух. Сердце ёкнуло. Тридцать копеек! Это же почти три мороженых! — Подорожник большой, лист… 45 копеек! Ой, смотрите, брусничный лист — пять рублей!
— ПЯТЬ РУБЛЕЙ! — хором ахнули мы. Это была фантастическая сумма. Целый клад.
— Но он, наверное, редкий, — осторожно заметил Коля, изучая список. — А вот тысячелистник… 15 копеек. Ромашка аптечная — рубль двадцать.
— Девочки, — торжественно произнесла я, обводя взглядом подруг и задержавшись на Коле. — У нас есть план. За огородами этих трав навалом! Мы станем богатыми!
Мы немедленно разработали стратегию. Начнём с самого простого и доступного — с крапивы. Её кругом, как грязи. Берём ножницы, мешки — и вперёд. Коля, к нашему удивлению и тайной радости, не отказался. «Мне интересно, — пожал он плечами. — И пригожусь».
И вот, вооружившись старыми мамиными ножницами и парой рваных холщовых мешков, мы выдвинулись на первую в жизни трудовую вахту. Местом дислокации выбрали пустырь за баней, где крапива росла густыми, непролазными джунглями в человеческий рост.
— Смотрите, какая сочная! — восхищённо сказала Оксана, но тронуть зелёного монстра рукой не решалась.
— Так, ребзя, план! — скомандовала я, ощущая себя капитаном экспедиции. — Срезаем только листья, аккуратно. Стебли не нужны. Коля, ты… держи мешок.
Я решила подать пример. Сжав в руке ножницы, я смело шагнула к первому кусту. И в ту же секунду почувствовала на тыльной стороне ладони лёгкое, колючее жжение. Я дёрнула руку.
— Ай! — это было больше от неожиданности, чем от боли.
— Жжётся, — констатировал Коля. — У неё на листьях и стеблях силикатные волоски, содержащие муравьиную кислоту. Нужны перчатки.
— Перчаток нет! — бодро заявила Наташка. — Мы — сибирячки! Нас крапивой не испугаешь! Вспомните сказку про диких лебедей! Элиза крапиву руками рвала!
Эта романтическая аналогия всех воодушевила. Мы, представляя себя заколдованными принцессами, плюнули на опасность и вступили в бой.
Первые пять минут были похожи на комедийный танец. Мы подскакивали к кустам, быстренько щёлкали ножницами, хватая один-два листа, и отпрыгивали с визгом, когда крапива отвечала нам огненными уколами в запястья и щиколотки. Руки покрывались красными, зудящими волдырями. Коля наблюдал за этим балетом с научным интересом, но вскоре не выдержал.
— Это неэффективно, — сказал он. — Нужен другой подход.
Он огляделся, нашёл длинную, сухую палку, примял ею несколько стеблей, а уже потом, наступив на них ногой, спокойно начал срезать листья с обезвреженных растений.
— Гениально! — восхитилась Рита, и мы дружно последовали его примеру.
Работа пошла веселее. Мы болтали, смеялись над своими распухшими пальцами, придумывали, на что потратим первые деньги. Я краем глаза наблюдала за Колей. Он работал методично, без суеты, аккуратно складывая зелёные, жгучие листья в мешок. На его лбу выступила испарина, и он смахнул её рукавом, оставив небольшую зелёную полоску. Мне вдруг безумно захотелось стереть её. Но я, конечно, не решилась.
Через пару часов наш мешок был полон доверху тяжёлой, сочной зелени. Мы тащили его, пыхтя, как шахтёры, вынесшие на-гора рекордную породу угля. Сушили на чердаке у Оксаны, на расстеленных старых газетах «Правда». Чердак на три дня наполнился горьковатым, травяным запахом. Мы наведывались туда по нескольку раз в день, с важным видом шевеля сырьё, как настоящие технологи-заготовители.
И вот настал день зарплаты. Высохшая крапива странно съёжилась, потеряла свой грозный вид и стала лёгкой, как пух. Мы набили ею две огромных бабушкиных наволочки и торжественной процессией двинулись в аптеку.
Провизор, суровая тётя Галя в белом халате, смерила наши «сокровища» тяжёлым взглядом.
— Крапива? — буркнула она. — Давайте сюда.
Она вытряхнула содержимое наволочек на огромные латунные весы с гирями. Стрелка дрогнула, качнулась… и остановилась на отметке, которая повергла нас в шок.
— Килограмм ровно, — сказала тётя Валя, как будто объявляла приговор. — Тридцать копеек. Кому?
Мы стояли, не в силах вымолвить ни слова. Две наволочки, три дня работы, обожжённые руки… один килограмм? Тридцать копеек на всех?
— Это… это на всех? — пискнула Светка, которая прицепилась к нам в самый последний момент.
— На всех, — безжалостно подтвердила провизор. — И то хорошо, что не с мусором вперемешку, а то бы не приняла. Молодцы, хоть чисто собрали.
Она отсчитала три десятикопеечных монеты и протянула их мне, как главной. Мы вышли из аптеки в гробовом молчании. В руках я сжимала три холодных, ничтожно лёгких диска. Наша финансовая пирамида рухнула, не успев построиться.
— Ну что… — первой нарушила тишину Наташка. — Три мороженых. По половинке на каждого.
Горькая ирония рассмешила нас сквозь навернувшиеся слёзы разочарования.
— Вот мы дураки, — с внезапной брезгливостью сказала Оксана, глядя на свои покрасневшие руки. — Травились, обжигались… за три мороженых.
— За свои три мороженых, — поправил её Коля тихо. Он не выглядел разочарованным, скорее задумчивым. — Это ценный опыт. Теперь мы знаем рыночную стоимость неквалифицированного детского труда в условиях аграрного переизбытка сырья.
Мы смотрели на него, не понимая половины слов, но общий смысл был ясен: нас надули. Вернее, жизнь надула.
— Так! — резко сказала я, сжимая монеты в кулаке. — Хватит ныть! Мы заработали это! Пусть тридцать копеек, но СВОИ! И мы их сейчас же… ПРОЕДИМ!
Решимость вернулась. Мы маршем прошли в сельпо. Купили три брикета пломбира по 11 копеек. Три копейки, которых не хватило, Коля достал из своего кармана.
Мы сидели на брёвнах у магазина, сосредоточенно и медленно, смакуя каждый грамм, ели мороженое. Оно было холодным, сладким и отчего-то самым вкусным в жизни. Потому что было оплачено жжением крапивы, смехом на чердаке и этим горько-сладким осадком первого в жизни экономического провала.
Коля, облизывая деревянную палочку, вдруг сказал:
— А на брусничный лист смотрели? Пять рублей за килограмм.
Мы замерли. Пять рублей. Целое состояние.
— Но он… маленький, — уныло сказала Рита. — Его килограмм — это целый лес ободрать.
— Да, — согласился Коля. — Неэффективно. А вот если бы собрать и сдать, скажем, десять килограммов крапивы…
— Три рубля, — быстро посчитала я. Уже лучше.
— Или найти что-то действительно редкое, — мечтательно сказала Наташка. — Например, золотой корень. Он, кажется, дорогой.
— Его ещё найти надо, — усмехнулась Оксана. — А крапива… знаете, может, и не стоит?
Мы сидели и молча смотрели на пустые стаканчики из-под пломбира. Азарт угас, но не исчез совсем. Он трансформировался во что-то более взрослое — в понимание цены денег, в знание, что лёгких путей не бывает, и в тупую, детскую обиду на весь мир, который оценил наш труд всего в три мороженых. Но внутри, под этой обидой, теплился маленький, упрямый огонёк. Мы ведь смогли, заработали. Пусть копейки. Значит, в следующий раз получится больше. Или не получится. Но мы попробуем.
Продолжение здесь
Меня зовут Ольга Усачева - это 11 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь