В субботу квартира в «доме с башнями» напоминала закулисье провинциального театра перед гастролями. Суета. Запах лака для волос, пригоревшей плойки и валидола. Стандартный набор места, где рождается искусство.
Нина нервничала так, словно ей предстояло красить не подружек невесты, а защищать докторскую по квантовой физике.
- Руки трусятся. Костя , я не могу! А вдруг я накосячу? Это ж свадьба. Праздник, который должен запомниться на всю жизнь. Они потом фотки детям и внукам показывать будут. А если что не так? Если я сделаю ей «глаза панды», расскажет Виталию, и он меня... ну, ты понял. Депортирует.
Костя полировал ботинки. Просто так, для успокоения нервов. Ходить в них все равно было некуда. И сказал спокойным тоном:
- Все будет ОК. Не накосячишь. Ты из матушки своей сделала Марлен Дитрих. Я чуть не влюбился.
Изольда Павловна, которая в это утро работала «подопытным кроликом», сидела перед зеркалом, замотанная в простыню вместо пеньюара.
- Я сорок лет накладывала грим в полутемных гримерках трясущимися руками перед выходом к генсекам. Я знаю о гриме всё. Главное правило: если ошиблась - растушуй. Если не тушуется - добавь блесток и скажи, что это «авторское видение».
Костя хмыкнул. «Я художник. Я так вижу». Универсальный совет. Применимый не только к макияжу, но и к жизни в целом.
Главная проблема заключалась в логистике. Нина должна была покинуть квартиру с огромным кейсом косметики, не вызвав подозрений у «Всевидящего Ока» — камеры над дверью. Виталий, конечно, не сидел круглосуточно у камеры. Он просматривал записи выборочно. Но сестра с чемоданом…. Это могло навести его на мысли, что сестра решила сбежать (и прихватить столовое серебро).
Командование парадом Костя взял на себя:
- Чемодан я вынесу под видом мусора. Большой черный пакет, сверху накидаю коробок от яиц и пластиковых бутылок. Сокровища твои не запачкаем. Не переживай. Ты выходишь через пять минут. Якобы «на прогулку». Встречаемся за углом, у помойки. Уж, не обессудь…
Костя выволок объемный пакет, демонстративно кряхтя перед камерой, чтобы Виталий, если смотрит, поверил в тяжесть бытовых отходов. Лицедей из него был так себе, но попытаться стоило.
Встреча у мусорных баков прошла без эксцессов. Нина, озираясь как шпион, выхватила свой драгоценный кейс из черного пластика, отряхнула с него несуществующую пыль и рванула к метро.
- Удачи! - крикнул ей вслед Костя.
Она не обернулась. Только подняла вверх руку с оттопыренным средним пальцем. Жест предназначался не ему, а судьбе в целом. Костя мысленно пожелал ей попутного ветра и побрел обратно.
Вернувшись, обнаружил Изольду Павловну в ванной. Она пыталась смыть с лица «экспериментальный макияж» хозяйственным мылом. О том, что Нина оставила целый арсенал уходовых средств (чем смыть, увлажнить и напитать кожу), Изольда и слышать не хотела. Отмахнувшись от костиных попыток дать более щадящие средства, она изрекла:
- Это все химия, - и стала натирать раскрасневшуюся кожу жестким полотенцем.
- А мне нравится эта игра… «Салон». Тут стало... живенько. Раньше была тишина, как в склепе, только часы тикали. А теперь - фен шумит, Нина чертыхается, лаком воняет. Жизнь пахнет именно так. Суетой. И человеческой нервозностью от того, что что-то вечно идет не по плану.
И Изольда побрела на кухню, бодро шлепая тапками.
- Мы сегодня обедаем празднично, - объявил Костя. - В морозилке нашел пачку пельменей «Цезарь». Видимо, Нина припрятала. Сварю с лаврушечкой.
Весь день они провели в ожидании. Изольда раскладывала пасьянс на кухне, то и дело поглядывая на часы. Видно было как она переживает за Нину. Даже пару раз высказала предположение, что та испортила невесте бровь и пришлось ретироваться с торжества.
Но Нина вернулась. На часах было семь вечера. Она не позвонила в дверной звонок. А открыла дверь своим ключом. Тихо.
Костя и Изольда вышли в коридор.
Нина стояла, прислонившись спиной к двери. Вид у неё был взмыленный. Волосы растрепаны, тушь немного поплыла. Но в глазах горел дикий, шальной огонь.
- Ну? - не выдержал Костя. - Не томи. Тебя не уволили с позором? Тряпкам не погнали с праздника?
Нина медленно опустила руку в карман джинсов. Потянула интригу для пущего драматизма (не зря в детстве в театральный кружок ходила). И… достала веер из пятитысячных купюр.
- Вуаля, - торжествующе заявила Нина, хвастаясь заработоком. – Им так понравилось, как я заштукатурила проблемную кожу невесты, что заплатили сверх тарифа. Даже на такси деньжат накинули. Это… - она посмотрела на свои слегка дрожащие руки. - Это первые деньги, которые я заработала сама. Заработала! А не выпросила. Знаете, какое странное чувство?
- Какое? - наивно спросила Изольда.
- Как будто я... ну, не знаю. Не совсем бестолковая, что ли… Не бесполезная. Не просто так землю топчу модными Лабутенами.
Нина села, уронив голову на руки. А потом взглянула на мать.
- Мам. Я сделала человека счастливым. Прикинь?
Изольда Павловна подошла к столу. Взяла одну купюру, повертела её в руках, словно проверяя на подлинность.
- Красивые бумажки. Хабаровск. Давно я там не была... - она положила купюру обратно. -Ты молодец, деточка. Только руки кремом помажь. Это твой рабочий инструмент, а инструменты беречь надо.
Нина фыркнула, но в этом звуке не было злости.
- Короче, - она подвинула деньги на середину стола. – Это мой вклад в общий фонд. Пять тысяч отложим на «черный день». Заначка. Две - на продукты, нормальные, а не эту диетическую фигню. А три..., - она хитро прищурилась и достала из сумки небольшой целлофановый пакет.
И нет, оттуда посыпали ни устрицы, с шампанским.
Там лежали три пары толстых, пушистых шерстяных носков с дурацким рисунком в виде рождественских оленей. И большая банка растворимого какао «Несквик».
- Я подумала... - Нина смутилась. - Пол у нас вечно холодный. Ты, Костя, в одних тапках ходишь, у мамы ноги ледяные. А я... ну, себе я просто за компанию купила. Чтобы не выделяться.
Изольда взяла в руки носки. Такие колючие, но такие уютные. Словно их ткали не бездушные станки на огромных фабриках, а добрая бабушка вывязывала своими руками каждую петельку. Изольда расчувствовалась и прижала к груди эти носки с нелепым рисунком. То ли вспоминала свою бабушку, то ли тосковала, что сама никогда не станет такой. Заботливой бабушкой, которая вяжет носки и печет пирожки.
В тот вечер они сидели на кухне, все трое в одинаковых носках с оленями, пили сладкое какао и слушали впечатления Нины о первом рабочем дне. Эмоции не иссякали, а, напротив, кажется обрастали все большим количеством подробностей.
Нина жестикулировала, пародировала истеричную мать невесты, смеялась. Она была уставшей, без макияжа, но впервые за долгое время — не «бедной родственницей», а кормилицей семьи.
В девять вечера, когда Костя отправил очередной отчет Виталию («Давление в норме, пациентка спокойна»), ему пришло ответное сообщение:
«Ольга сказала, подружки невесты в восторге. Передай Нине, что у неё руки не из ж... пы. Для первого раза сойдет. Пусть готовится, Ольга дала её номер подругам».
Костя прочитал сообщение и усмехнулся. Глупо было надеяться, что им удастся скрыть эту авантюру от Виталия. Конечно, он все знал – секретарша ему проболталась (хоть сама же и просила держать все в секрете). Но он не стал закручивать гайки, и это радовало. Костя бы не удивился, если бы Виталий потребовал свой процент со всех будущих заказов Нины. Так сказать, комиссионные бизнес-ангелу.
- Нина, - сказал Костя. - Виталий знает.
Нина пила какао и поперхнулась.
- Неужто работать мне запретит? Я ж «кручусь сама», как он и хотел.
- Нет, - успокоил ее Костя. – Ничего такого. Выдыхай!
Нина расслабленно выдохнула. Хотя бы эта битва была выиграна. Ведь в последнее время приходилось отвоевывать свою территорию по кусочкам.
Камера над дверью мигнула красным огоньком, фиксируя этот странный, неправильный, но абсолютно счастливый вечер в доме с обременением. Обременением любовью.