Вот честно, девочки, иногда хочется просто провалиться. Сквозь асфальт, сквозь бетон, прямо к самому кипящему центру Земли. Чтобы никто не видел. Особенно соседи.
Пятница, вечер. Классика жанра. Мы в супермаркете, ну, в том, что у дома. Народу тьма, все злые как собаки, уставшие, толкаются тележками. На ноги наезжают. Я, значит, и мои двое «подарочков». Пашке двадцать уже, лоб здоровый, щетина лезет, а ума, как у воробушка. Ленке шестнадцать. Стоят, значит. Два истукана. Пашка в капюшоне, нос в телефон уткнул, будто там смысл жизни раздают. Ленка жвачку жует так, что слышно в соседнем отделе. Громко. Чавкает.
Я им говорю тихонько: «Ребят, ну ведите себя прилично, люди же смотрят». А они? Ноль реакции. Как об стенку горох. У меня внутри всё кипит. Думаю, ну вот как так? Всю душу в них вкладывала, кружки, репетиторы, книжки умные на ночь читала. А выросло... то, что выросло. Вид: хамло трамвайное обыкновенное. Равнодушные эгоисты. Стыдно. Щеки горят, будто мне пять лет и я вазу разбила.
Подходим к кассе. Перед нами бабулечка. Божий одуван. Пальто старенькое, в катышках, платочек серенький. Выкладывает на ленту батон, молоко самое дешевое и пачку гречки. И начинает в кошельке копаться. Руки дрожат, мелочь рассыпается. Копеечки со звоном катятся по прилавку.
Очередь сзади начинает вздыхать. Ну знаете это цоканье? Типа «давай быстрее, мы домой хотим». Кассирша глаза закатывает, всем видом показывает, как её этот цирк достал. Вот бы бросить всё и свалить куда подальше…
Я стою, краснею за всех сразу. Хочу помочь, но как-то неловко лезть. И тут Пашка мой. Вынимает наушник. Лицо — кирпичом. Надвигается на эту бабушку. Я аж замерла. Думаю, сейчас ляпнет что-то вроде «Бабка, шевели поршнями». Он же у меня резкий, дерганый какой-то в последнее время. Всё огрызается. Хоть подростковый возраст, казалось бы, позади, и подставы ждать от него стоит всегда.
У меня сердце в пятки ушло. Готова была ему рот рукой закрыть. Позорище же будет! Скандал!
Пашка наклоняется к ней. Громила такой в черном худи. Бабушка сжалась вся, испугалась, глазки бегают. А он молча, вообще без слов, берет разделитель товаров. Бах его на ленту после гречки. И свои продукты туда же кидает. Чипсы какие-то, газировку.
Кассирша гавкает:
— Молодой человек, у бабули оплата не проходит, не видите? Мелочи не хватает! Не выкладывайте, сейчас отмена будет. Это надолго…
Я уже рот открыла, чтобы извиниться за сына, мол, простите дурака, невоспитанный. А Пашка вдруг выдает:
— Всё вместе пробейте, — бурчит. Глухо так, будто ему самому противно.
И телефон свой к терминалу прикладывает. Пик.
Кассирша замерла. Бабушка глазами хлопает:
— Ой, сынок, да ты что, не надо, я сейчас найду, у меня где-то пятачок был...
— Мать, пакет дай, — это он уже мне. Грубо так (с незнакомой бабушкой и-то помягче говорил).
Я на автомате протягиваю пакет. Ленка, которая до этого в облаках витала, вдруг ожила. Молча берет этот пакет, сгребает туда бабулькин хлеб, молоко, гречку. И еще шоколадку с полки хватает, которую себе брала. Тоже туда сует.
— Это вам, — говорит Ленка. И улыбается. Впервые за неделю, наверное. — Берите, берите, у нас папа премию получил, мы сегодня добрые.
Какой-такой папа? Какую премию? Отец их, зараза такая, три года как алименты задерживает. Врут и не краснеют.
Бабушка стоит, плачет. Крестит их.
— Спасибо, деточки, дай вам Бог здоровья...
А Пашка уже рюкзак на плечо закинул и к выходу чешет.
— Ну вы идёте или как? — кричит от дверей. — Жрать охота, сил нет.
Мы вышли. Идем по улице. Темно, фонарь мигает. Я смотрю на них. На эти капюшоны, на эти наушники, на эту жвачку. И такая волна меня накрыла. Не стыда. Нет. Гордости. Такой горячей, что аж в носу защипало.
Они у меня не хамы. Они просто... колючие. Как ежики. Снаружи иголки, чтобы мир не обидел, а внутри — мягкое и теплое пузико.
— Паш, — говорю. — Ты это... молодец.
— Ой, мам, не начинай, а? — фыркает. — Просто бесят эти тормоза на кассе. Быстрее заплатить, чем ждать, пока она копейки пересчитает. Логично же?
Логично. Конечно.
Идет, пинает ледышку. А у самого уши красные. Стесняется.
Вот такой дурдом. Думаешь, что упустила детей, что выросли черствыми сухарями. А они просто настоящие. Без мишуры. Поступки делают, а не болтают. И плевать им на пафос.
Может, это мы, взрослые, разучились видеть главное? Зациклились на «здрасте-досвиданья», на внешнем лоске и чужом мнении. А суть-то — она вот. В реальном действии. В оплаченной гречке. В шоколадке, сунутой в чужой пакет.
Пришли домой. Чай пьем. Пашка опять в телефоне, Ленка с кем-то переписывается, хихикает. Обычный вечер. Грызня из-за пульта от телека. Но я смотрю на них и думаю: нормальные все-таки люди выросли. Хорошие.
Просто маскируются грамотно. Чтобы никто не догадался.