Время в доме с башенками обрело свою шкалу измерения. Теперь оно измерялось не часами, а таблетками. Утром – розовые капсулы, в обед – белые, вечером – голубоватые.
Прошла зима с пургой и вьюгами. За ней пришла весна – слякотная, но несущая надежду. Квартира, вычищенная и согретая тремя жильцами, превратилась в тихую гавань. Скандалы стихли. Люди, сведенные под одной крышей причудами судьбы, потихоньку притирались друг к другу.
Нина, ставшая востребованным визажистом (особенно среди дам элегантного возраста), убегала с кейсом и возвращалась только под вечер. Да, заказы шли не стабильно, но свободный график даже был на руку той , кто не привык «отбывать» рабочие часы как повинность. Костя исправно отправлял фотоотчеты. Виталий столь же исправно переводил деньги.
Сначала Изольда Павловна перестала узнавать кухню. Она стояла на пороге и спрашивала: «Где буфет?». Потом перестала узнавать Маркизу, называя её «странным меховым воротником».
К лету она перестала вставать.
Ноги отказали не сразу. Просто однажды она села в свое любимое вольтеровское кресло и сказала:
- Устала. Посижу здесь до антракта.
И больше не встала.
Квартира наполнилась новыми запахами и звуками. Запах лекарств стал гуще, добавился запах камфорного спирта (для профилактики пролежней). В коридоре появился шум кислородного концентратора — монотонное «пшш-хуу», «пшш-хуу», больше похожее на дыхание Дарта Вейдера.
Виталий приезжал каждое воскресенье.
Раньше он входил в квартиру как властный хозяин, проверяющий свои угодья. Теперь же прокрадывался как гость , боящийся потревожить тишину. Он привозил дорогие памперсы, спецпитание в баночках и цветы, на которые Изольда уже почти не смотрела.
В одно из воскресений июля стояла невыносимая жара. Окна были распахнуты настежь (теперь в этом не было опасности, Изольда не могла подойти к подоконнику). В комнате жужжала муха.
Виталий сидел на стуле рядом с кроватью матери. Изольда спала. Она стала совсем крошечной, почти прозрачной. Её руки с синеватыми прожилками вен лежали поверх одеяла и напоминали сухие веточки.
Специально приглашенная медсестра меняла капельницу. Действовала быстро, бесшумно и профессионально. Костя поправил подушку. Смахнул несуществующую пылинку с простыни. Промокнул лоб Изольды влажной салфеткой.
В каждом его движении была такая нежность, которой не купишь ни за какие деньги. Не пропишешь ни в одном трудовом договоре.
Виталий наблюдал за ним. Видел , как Костя погладил Изольду по седой пряди и шепнул: «Потерпите, моя королева, сейчас прокапаем витамины, станет легче». И видел, как во сне лицо матери разгладилось от этого голоса. Пусть врачи и говорили, что она уже ничего не соображает, Виталий понимал, что мать чувствует заботу этого пришлого парня.
- Пойдем, покурим, - хрипло сказал Виталий, вставая.
- Я не курю, - отозвался Костя.
- А я курю. Пойдем. Надо... воздухом подышать.
Они вышли на лестничную клетку. Виталий достал пачку «Parliament», щелкнул дорогой зажигалкой. Руки у «железного адвоката» тряслись. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в потолок.
- Знаешь, почему я тебя ненавидел? - спросил он вдруг, не глядя на Костю.
- Потому что я вор и неудачник? - усмехнулся Костя, прислонившись к перилам.
- Нет. Вор - это статья. С этим я умею работать. А ты... Меня бесило… В общем, ты смог сделать то, чего не получилось у меня. Ты… именно ты стал ей настоящим сыном. Я всегда думал, что любовь к матери выражается в заботе. Да, собственно, и не только к матери. Любая любовь для меня – это действие. Глагол, понимаешь? Я оплачивал ей квартиру, покупал продукты и лекарства, нанимал лучших врачей. Я откупался от неё деньгами, потому что боялся её. Боялся истерик, её безумия. Выстроил стену из купюр и подарков. А ты...
Он кивнул на дверь квартиры.
- Ты пришел с улицы, с пустой сумкой. Взял её за руку. И она успокоилась.
Виталий горько усмехнулся.
- Я ревновал. Чертовски ревновал. Она называла тебя Витей. Именем моего отца. Ну, биологического. Она видела в тебе того мужчину, который её любил, а не дрессировал, как генерал. А во мне она видела генерала. И, самое страшное, Костя, она была права. Я и есть генерал. Копия тиранистого отчима. Я хотел командовать её болезнью. А ты с ней просто жил.
Костя молчал. Ну что тут скажешь? Против правды-то… Жестокой правды успешного мужчины, который вдруг понял, что в погоне за успехом упустил самое главное.
- Виталий, - тихо сказал Костя. – Она помнит вас. Вчера, когда вы звонили... я поднес трубку к её уху. Она, конечно, не могла говорить, сил не было. Но когда услышала ваш голос , то улыбнулась. Она понимает кто вы. Знает, что я – сиделка, ее руки и ноги. А вы, вы ее тыл. Опора и защита. Тот самый «красный танк» с детской картинки.
Виталий шмыгнул носом. Отвернулся, делая вид, что дым щиплет глаза.
Двое мужчин посмотрели друг на друга. Впервые без вражды. Два взрослых, усталых мужика, которые любили одну и ту же сложную женщину.
- Она уходит, Костя, - сказал Виталий. - Покровский смотрел анализы. Организм износился, постепенно отключаются органы. Один за другим. Сердце, почки... Неделя. Может, две.
- Я знаю.
- Останься с ней. До конца. Я заплачу тройной оклад.
- Я останусь. Бесплатно.
- Бесплатно нельзя, - Виталий выкинул окурок в банку. - Труд должен быть оплачен. Особенно тот, который нельзя измерить деньгами.
Они еще немного постояли на площадке , каждый погруженный в свои мысли. Потом дверь приоткрылась. Выглянула Нина, позвала внутрь.
Изольда Павловна не спала. Глаза её были широко открыты и смотрели в потолок, где плясал солнечный зайчик. Костя подошел с одной стороны, Виталий — с другой. Нина села в ногах.
- Мама? - позвал Виталий, беря её за руку.
Изольда перевела взгляд на него. Во взгляде не было мути. Был свет. Тот самый удивительный предсмертный свет, когда тучи болезни вдруг расходятся перед последним закатом.
- Виталик... - прошептала она едва слышно. - Ты пришел? А где папиросы?
- Я бросил, мам, - солгал Виталий, глотая слезы. - Честное слово. Не курю больше.
- Молодец. Не кури. Отец будет ругаться.
Она перевела взгляд на Костю.
- Костя… А мы дописали книгу? Все успели?
- Написали, Изольда Павловна. Она отличная. Бестселлер.
- Хорошо... Значит, я не зря жила. Я жила искусством...
Она слабо сжала пальцы Виталия.
- Дача... Виталя, помнишь нашу дачу? Там крыжовник... Кислый. Ты его любил. Почему мы туда не ездим?
- Мы поедем, мам. Скоро. Очень скоро. Обещаю.
- Поедем... Там хорошо. Там папа не кричит. Он там всегда расслабленный… Поэтому добрый.
Она вздохнула. Глубоко, протяжно. Словно сбросила с груди тяжелый камень, который носила сорок лет.
- Я хочу спать. Выключите свет. Софиты... слишком яркие.
Глаза её закрылись. Дыхание стало ровным, тихим.
Нина беззвучно плакала, уткнувшись в одеяло. Виталий сидел, окаменев, и держал руку матери, боясь пошевелиться. Весь нанятый медперсонал, понимая ситуацию, оставил их. Костя отошел к окну. Солнце садилось за крыши петербургских колодцев, окрашивая всё в тревожный багровый цвет. Закат.
Пьеса подходила к финалу. Занавес еще не упал, но зрители уже встали, чтобы в тишине проводить актрису.
Три самых главных зрителя в ее жизни еще не знали, что финал будет не траурным, а... удивительным. Как и вся жизнь Изольды Романовской.