Вход в корпус встретил нас запахом затхлости, ладана и медной окалины, сладковатой и резкой одновременно. Воздух был тяжёлым, плотным, как в погребе. Свет проникал лишь из расшатанной двери сзади, ложась на каменные ступени узкой лестницы, уходящей вверх.
— Там, — указал наверх Гавриил. Трость в его руке слабо пульсировала тем же синим светом, но теперь он казался приглушённым, будто подавленным толщей стен. — Оно концентрируется. Готовится.
Мара шагнула первой. Её серп не светился, но вокруг самого лезвия искривился воздух, струйками стеля по полу иней. С каждой ступенькой холод от неё усиливался, превращаясь в осязаемый барьер. Я шла следом, чувствуя, как коснувшаяся моего платья влага на плече мгновенно застыла крошечными кристалликами. Коса в моей руке вибрировала почти неслышно, натянутая, как струна.
Лестница привела нас в длинный тёмный коридор. С одной стороны — глухая стена, с другой — ряд одинаковых низких дверей, ведущих, должно быть, в кельи. Все они были закрыты. В конце коридора зиял провал — вход в какое-то более просторное помещение. Оттуда лился тот самый грязно-жёлтый свет, но теперь он был нестабильным, пульсирующим, будто дыхание огромного зверя.
Мы двинулись вперёд, и тут за одной из дверей послышался шорох. Тихий, скребущий. Потом голос — детский, тонкий, плачущий.
— Батюшка? Вы там? Мне страшно…
Я замерла. Гавриил бросил на дверь тяжёлый взгляд. Мара даже не повернула головы.
— Не обращай внимания, — её голос был спокоен. — Иллюзия. Приманка.
— Но он звучит так по-настоящему, — прошептала я, чувствуя, как мурашки пробежали по спине.
— Оно питается страхом. И состраданием, — сказал Гавриил, сжав еще крепче трость в своей ладони. — Оно знает твои слабости. Помни это.
Дверь тихонько поскрипела, приоткрывшись на палец. В щели мелькнуло что-то бледное, похожее на лицо.
— Пожалуйста… тут так темно…
Коса в моей руке дёрнулась, издав короткий, предостерегающий звон. Я закрыла глаза на секунду, вспомнив пустые глаза послушников внизу. Это не ребёнок. Это никогда не было ребёнком.
— Иди, — приказала я себе и шагнула вперёд, мимо двери.
Плач за спиной мгновенно оборвался, сменившись тихим, обиженным шипением. Дверь захлопнулась с глухим стуком.
Мы подошли к концу коридора. Проём вёл в просторное, почти квадратное помещение — бывшую, судя по остаткам росписи на сводах, монастырскую трапезную или библиотечный зал. Теперь это было логово.
В центре зала, не касаясь пола, висело Оно.
Слово «силуэт» — слишком мягко сказано. Это был сгусток протухшей плоти, тени и искажённой магии. Оно напоминало гигантский полупрозрачный кокон, из которого в беспорядке прорастали костяные шипы, обтянутые жёлтой пергаментной кожей. Из него во все стороны, как щупальца медузы или корни ядовитого растения, тянулись те самые тонкие, дрожащие нити. Одни уходили в стены, в пол, вероятно, к тем, кто был заперт внизу. Другие болтались свободно, будто перерезанные. Несколько самых толстых и тёмных всё ещё были натянуты, уходя куда-то вниз, может быть, к отцу Иоану, чья связь, видимо, ещё полностью не порвалась, а только ослабла.
Источником жёлтого света было само существо. Свет пульсировал изнутри, высвечивая тёмные, беспорядочно плавающие в его теле сгустки — обломки душ, клочки памяти, ошмётки чужой воли. Воздух гудел низкочастотным, давящим на уши звуком. Запах медной окалины и тлена стал невыносимым.
И Оно знало, что мы здесь. Кокон медленно повернулся к нам. На нас смотрело лицо Сергея и как-то неестественно улыбалось. Вязкая, тягучая мысль попыталась просочиться в сознание, не словами, а образами: обещание покоя, конец борьбы, сладкое забвение, если просто сдаться.
— Довольно! — рыкнул Гавриил и вскинул трость. Синий луч ударил в центр кокона.
Свет не причинил видимого вреда, но существо вздрогнуло, как от боли. Жёлтое свечение вспыхнуло яростнее. Нить, связывавшая его с отцом Иоаном, дёрнулась и натянулась до предела.
— Мара! Режь связи! — крикнула я, уже занося косу. — Я займу его!
Но Оно опередило нас.
Пол зала вздыбился. Из каменных плит, будто из воды, поднялись тени — смутные, бесформенные силуэты, лишь отдалённо напоминающие людей. Призраки страха, отчаяния, той боли, которую это существо годами высасывало из людей. Они зашевелились и ринулись на нас безмолвной, холодной волной.
Мара не стала тратить время на призраков. Она сделала резкое, рубящее движение серпом вверх, не по воздуху, а по самой ткани реальности перед собой. Раздался звук, похожий на лопнувшие струны. Три самых толстых щупальца, тянущихся вниз, перелились синим и рассыпались ледяной крошкой и пылью. Где-то внизу, во дворе, должно быть, отец Иоан вскрикнул.
Я же встретила волну призраков косой. Её лезвие не рассекало их, а скорее растворяло, разрывало на клочья тягучей тьмы и отправляло к вратам забвения. Их было слишком много, они липли, как смола, пытаясь обвить холодом руки, ноги, затуманить разум.
— Гавриил! — задыхаясь, крикнула я, отбиваясь.
Он не отвечал. Он стоял, уставившись на кокон, трость дрожала в его руках. По его лицу текли слёзы, но не от страха. Он смотрел сквозь уродливую форму, видел то, что было спрятано внутри.
— Анатоль… — прошептал он. — Я вижу тебя. Ты всё ещё там.
И тут я поняла. Те тёмные сгустки внутри существа, плавающие в жёлтом свете это были не просто обломки. Это были души. Души, которые оно не до конца поглотило, которыми питалось. И одна из них, самая крупная и самая тёмная, пульсировала в такт голосу Гавриила.
Кокон содрогнулся. Оно поняло, что Гавриил представляет настоящую угрозу. Все призраки разом повернулись к нему. Щупальца зашевелились, нацеливаясь, чтобы пронзить его.
В этот момент в проёме окна появился огненный контур. Шелби. Он не влетел, а влился внутрь, снова приняв свою демоническую форму, но теперь весь был покрыт трепещущим алым пламенем. Он оскалился и зарычал. В лапах он сжимал сгусток ослепительно-белого огня.
— Отведай огненных конфеток! — прогремел его голос.
Он швырнул сгусток.
Белый огонь врезался в кокон не снаружи, а прошёл сквозь него и взорвался внутри. Существо издало всесокрушающий гул отчаяния, звук разрываемой изнутри плоти. Жёлтый свет вспыхнул ослепительно, на миг затопив всё вокруг, и погас.
В полумраке, прорезанном лишь синим светом трости Гавриила и холодным сиянием Мары, кокон рухнул на пол. Его форма начала расползаться, таять, как сажа под дождём. Щупальца и нити рассыпались в чёрную пыль. Призраки замерли на месте и медленно растворились.
Но в центре распадающейся массы не было тела Анатоля.
Было только лицо Сергея — теперь уже одно, отдельное, плавающее в луже чёрной слизи, как ядовитый цветок на поверхности болота. Оно улыбалось той же деревянной, безжизненной улыбкой. Глаза были пусты.
— Спасибо, — прошептало лицо губами, которые почти не шевелились. — Он был так тяжел. Так скучен. Его вечные угрызения… его тоска… — Из чёрной лужи медленно поднялась тень, смутно напоминающая женскую фигуру с раскинутыми руками. — А теперь… теперь я свободна. Легка. И так голодна.
Щупальца из слизи рванулись не к нам, а вверх, в потолок, в стены, в пол. Они не атаковали. Они искали, впитывая, вбирая остаточный страх, боль, отчаяние, что висели в воздухе после битвы. Лужа под лицом Сергея начала пульсировать, расти.
Шелби, стоявший на подоконнике, хрипло рассмеялся.
— Ловко! — огненный голос его гремел. — Так вот ты какая! Не паразит в человеке, а паразит на паразите! Червяк в червяке! Ты сожрала того, кто сожрал учителя!
Тень с распростёртыми руками качнулась в его сторону.
— Не «сожрала». Освободила. Приняла в себя. Сделала частью… как и тебя сделаю. Ты такой… яркий. Горячий. В тебе столько силы! — Голос стал сладким, вкрадчивым, и в нём зазвучали отголоски множества других голосов — плачущего ребёнка из коридора, скрипучего старческого шёпота, молодого надломленного баритона. — Оставь свой огонь. Оставь свою злобу. Стань частью целого. Стань покоем. Стань нами.
Шелби ответил плевком сгустка алого пламени прямо в центр лужи. Слизь на мгновение вспучилась и зашипела, но не отступила. Наоборот, она потянулась к пламени, пытаясь его поглотить, обвить.
— Она не бьёт, — прошептала Мара, и в её голосе впервые зазвучала тревога. — Она принимает. Ассимилирует. Любую атаку, любую эмоцию — страх, гнев, даже попытку уничтожения… Она превращает это в часть себя.
Автор Потапова Евгения