Тёмная ткань платья зашевелилась, словно живая, и начала струиться, уплотняясь и меняя форму. Из складок материала проступили блёстки тусклого, как старая сталь, цвета. Платье превратилось в нечто среднее между кольчугой и ритуальным облачением — всё ещё тёмное, но теперь покрытое мельчайшими чешуйками-узорами, которые мерцали при каждом движении.
Монисто на шее разомкнулось и зависло в воздухе передо мной, каждая монетка и зубчик начали тихо вращаться, образуя бледно-мерцающий защитный круг. Косы не было видно, но я чувствовала её холодную тяжесть, прижавшуюся к бедру, скрытую под складками преображённой одежды. Она ещё не работала в полную силу, но уже была практически готова к бою, осталось только отдать ей приказ.
Следом за мной стала меняться Мара. Её длинное тёмное платье, бывшее до этого простым и скромным, начало застывать. Не меняя покроя, ткань потеряла мягкость, став похожей на тончайшие, переливающиеся пластинки льда. По подолу, рукавам и вороту поползли ажурные морозные узоры, сверкающие внутренним холодным светом.
Воздух вокруг неё стал прозрачным и звеняще-холодным, от неё потянуло запахом чистого снега и вечной мерзлоты. В её опущенной руке не появилось оружия — её пальцы просто сомкнулись вокруг пустоты, и в ладони вырос, кристаллизуясь из морозного воздуха, серп. Рукоять была сделана из чёрного, полированного оленьего рога, а лезвие — длинное, изогнутое, смертоносное — было выточено из синего, абсолютно прозрачного льда, в глубине которого пульсировал тусклый свет, словно далёкая, умирающая звезда. Её лицо не изменилось и не скрылось — оно лишь стало ещё бледнее, ещё более бесстрастным и прекрасным, как лицо изваяния в забытом храме. Её глаза, теперь цвета зимней мглы, смотрели на отца Иоана без гнева и без ненависти.
— Очупеть, девки, — невольно вырвалось у Матрены. — Одна я, как старая ло-хушка в поношенном.
Отец Иоан наблюдал за нашими превращениями. В его глазах мелькнуло не раздражение, а нечто похожее на алчный, жадный интерес. Он сделал шаг назад.
— Как любопытно, — прошипел он, и голос его снова зазвучал на два тона выше, с неприятной, шипящей примесью. — И как-то неожиданно. Вы… вы могли бы стать такими интересными инструментами. Такими полезными…
Гавриил всё это время стоял неподвижно, как статуя. Но теперь он медленно поднял свою трость и воткнул её остриём в камень у своих ног. Набалдашник с бледной рукой вспыхнул тем самым синим, неприятным светом.
— Он здесь, — сказал Гавриил, и его голос прозвучал громко, нарушая гнетущую тишину двора. — Прямо здесь. Не в глубине старца. Он смотрит на нас его глазами. Говорит его устами. Но это не он. Это танец марионетки. Кукловод… — Гавриил резко повернул голову, уставившись куда-то вверх, на тёмные окна второго этажа ближайшего корпуса. — Кукловод наблюдает оттуда. И ждёт.
В тот же миг из всех тёмных арок и дверей, окружавших двор, бесшумно вышли фигуры. Послушники. Десять, а может и пятнадцать человек. Все с такими же пустыми лицами, восково-бледные. Они не были вооружены. Они просто вышли и встали, образуя непроницаемое кольцо вокруг нас. Их пустые глаза были устремлены на нас. И от них теперь исходил тот же сладковатый запах тлена, что и от самого места.
Ловушка, о которой твердила Матрена, захлопнулась. Нас не просто ждали. Нас окружили. И отец Иоан, стоявший в центре этого кольца, наконец улыбнулся по-настоящему. Широко, безрадостно, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы.
— Ну вот, — сказал он, и в его голосе зазвучали новые, чужие обертона — шипящие, многослойные. — Все в сборе. Можно начинать посвящение.
— Етить-колотить, это у тебя вставная челюсть или протез? — Матрена стала внимательно всматриваться в его рот. — Никогда не поверю, что это твои настоящие зубы. Или ента штуковина у своих подопечных ещё и зубы новые выращивает? А, когда мы ей голову снесём, она свои подарки оставит или вы за ней все следом пойдёте?
— Да закрой ты рот, старая ка-рга! — шипящий голос вырвался уже не только из уст старца, но и из горла некоторых ближайших послушников, создавая жутковатую полифонию.
Лицо отца Иоана исказила гримаса ярости, совершенно нехарактерная для святого человека. Та самая старая бабка, как она себя назвала, сумела дёрнуть за самую неожиданную и глупую ниточку — тщеславие. Или то, что от него осталось.
Он резко махнул рукой в сторону Матрены. И в тот же миг двое послушников с края кольца развернулись и бесшумно, но стремительно пошли на неё. Их движения были механическими, лишёнными всякой грации, но быстрыми, как у роботв.
Но Матрена не была простой старухой. Она не отпрянула, а, наоборот, плюнула себе под ноги и что-то резко выкрикнула на своём старом, древнем языке. Воздух перед ней сгустился в едва заметную, дрожащую пелену. Послушники, шагнув в неё, вдруг споткнулись, как будто их ноги запутались в невидимых верёвках. Они не упали, но замедлились, их пустые лица на миг исказились лёгким недоумением.
— Вот видишь, — процедила сквозь зубы Матрена, не сводя глаз со старца, — даже твои куклы на кочках спотыкаются. Хлипкая работа. Управлять массами тоже уметь надо.
Это была искра в бочке с порохом, и она сработала.
Я не стала ждать дальнейших приказов. Моя рука сама потянулась к бедру и выхватила магическую косу. Её лезвие не сверкало, а лишь смутно белело в тусклом свете, как кость. Я не стала размахивать ею. Я просто провела лезвием по воздуху перед собой, по невидимой границе, которую чувствовала кожей.
И что-то щёлкнуло. Не громко. Словно лопнула тонкая, натянутая нить. Воздух дрогнул. Один из послушников, стоявших прямо напротив меня, вдруг качнулся, как маятник, и упал на колени, не издав ни звука. Не в обморок. Просто отключился, как кукла с перерезанными нитями. Его пустой взгляд потух.
Мара не двинулась с места. Она лишь слегка повернула голову, и её ледяной взгляд скользнул по кольцу послушников. Там, куда падал её взгляд, на каменных плитах тут же выступал белый, хрустящий иней, а сами послушники начинали покрываться тонкой ледяной корочкой, замедляя свои и без того неживые движения до ползучей, тягучей медлительности.
Краем глаза я заметила, как по стене того самого корпуса ползёт огромная красная крылатая тень. Значит, Шелби никуда не слинял, а имеет свой план действий.
Гавриил действовал иначе. Он не стал атаковать послушников. Он выдернул трость из камня и, держа её перед собой, как копьё, шагнул прямо на отца Иоана. Синий свет от набалдашника бил прямо в лицо старца.
— Анатоль! — крикнул Гавриил, обращаясь не к старцу, а к своему бывшему учителю. В его голосе была не только ненависть, но и отчаянная боль. — Проснись! Вспомни! Вспомни, кем ты был, прежде чем позволил этому червю съесть свой разум!
Имя снова подействовало, как удар хлыста. Отец Иоан вздрогнул всем телом. Его искусственная улыбка исчезла. На лице промелькнула мучительная гримаса, борение. Он схватился за голову.
— Молчи… — застонал он уже своим, человеческим, полным страдания голосом. — Уйди… Он… он не даёт… Я давно уже не тот!
Это был его голос. Настоящий. И это означало, что где-то внутри ещё теплилась искра. Искра, которую можно было использовать.
— Николай! — закричала я, отбиваясь тычком рукояти косы от другого послушника, чьи холодные пальцы тянулись к моему горлу. — Теперь ты! Говори со старцем! Пока он ещё там!
Николай, бледный как смерть, но с горящими глазами, шагнул вперёд, сквозь дым ладана, прямо к корчащемуся от внутренней боли старцу. Он поднял перед ним крест.
— Отец! — голос его гремел, наполняя двор силой, которую черпал из своей веры. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Я приказываю тебе, духу нечистому, оставившему этого человека! Выйди вон и больше не смей возвращаться! Силою Господа нашего Иисуса Христа!
Он говорил на языке изгнания, и это сработало. Отец Иоан закричал. Не своим голосом и не голосом паразита. Это был нечеловеческий, многослойный визг, в котором смешались боль, ярость и страх. Он упал на колени, скрючившись.
И в этот момент Гавриил, не отрывая трости от него, резко взглянул на окно второго этажа, куда указывал раньше.
— Сейчас! — крикнул он. — Он отвлечён! Связь ослабла! Она там!
Окно на втором этаже, тёмное и безжизненное, вдруг вспыхнуло изнутри грязно-жёлтым, пульсирующим светом. И в этом свете на мгновение стал виден силуэт — неясный, колеблющийся, но огромный. И множество тонких, дрожащих нитей, которые тянулись от этого силуэта вниз, к отцу Иоану и к каждому из послушников. Оно было здесь. Сергей был лишь одной из многих кукол. Настоящий кукловод сидел наверху. И теперь, когда его главная марионетка трещала по швам, он вышел из тени.
Всё произошло почти одновременно.
Пока жёлтый свет в окне пульсировал, обнажая уродливый силуэт, красная тень Шелби на стене отделилась и устремилась к нему, превращаясь в огненного ястреба с раскалёнными, как уголь, когтями. Он врезался в стекло с хрустальным звоном, но окно не разбилось, а словно расплавилось по краям, открывая проход.
Но прежде чем кто-либо с той стороны успел двинуться к этому проходу, с верхнего этажа донесся пронзительный, чистый, как ледяной ветер, свист. Это свистел ворон Мары. Он вылетел из-под крыши, описывая крутой вираж, и в его клюве блеснуло что-то маленькое и серебристое — амулет, нож, булавка? — и он метнул этот предмет прямо в пылающий проём окна.
Жёлтый свет из окна на миг вспыхнул ослепительно ярко, а затем затрещал и погас, словно его перерезали. Исчез и колеблющийся силуэт. Но из темноты за окном вырвался гулкий, бешеный рёв — рёв не боли, а ярости от того, что его укололи, потревожили, лишили удобной точки наблюдения.
В этот самый момент ледяное кольцо, созданное взглядом Мары, окончательно сомкнулось. Послушники застыли на месте, как статуи, покрытые толстым слоем инея и льда. Их пустые глаза были теперь скрыты белой пеленой. Движение вокруг нас прекратилось.
Николай не отрывал взгляда от согбенной фигуры отца Иоана. Старец затих на земле, его судороги прекратились. Он сидел на коленях, опустив голову, и тихо, безутешно рыдал. Его собственный, человеческий плач звучал жутко после всего, что мы слышали.
— Оно ушло? — спросила я, переводя дух.
— Нет, — глухо ответил Гавриил. Он стоял, тяжело опираясь на трость, и смотрел на потемневшее окно. — Оно просто отдернуло щупальца. Собралось. Оно всё ещё в здании. И оно разъярено. Теперь мы знаем, где оно.
— Значит, идём туда, — ровным голосом произнесла Мара. Она повернула серп в руке, и лезвие из чёрного льда испустило короткую, холодную вспышку. — И заканчиваем.
— А он? — кивнул я на рыдающего старца.
— Я останусь с ним, — сказал Николай. В его глазах читалось глубочайшее потрясение. — Я должен… я должен помочь ему. И я должен быть здесь, если… если та сила вернётся к нему.
— И я при вас останусь, — сказала Матрена, шаркая подошвой по заиндевевшему камню. — Двоих наверху хватит, чтобы ветер гонять. А тут народ подмороженный надо сторожить, да и батюшку вашего в чувство приводить. — Она подошла к отцу Иоану и неожиданно мягко потрепала его по плечу. — Ну, полно, отец, реветь-то. Живой остался — и слава Богу. Теперь вместе посмотрим, как эту нечисть из твоего дома выметать.
— А где остальные обитатели монастыря? — спросила я. — И настоятель? Это же не все, — я кивнула в сторону застывших послушников.
— Их заперли, — прислушался Гавриил. — И они молятся. Это те, кто не подчинился, кого не удалось сломить.
— Ну вот и хорошо, хоть есть живые люди.
Мы с Марой и Гавриилом переглянулись. Трое против того, что сидело наверху. Риск был чудовищным. Но отступать было поздно.
— Идём, — сказала я, и моя коса, будто почувствовав близкую цель, издала тихое, звенящее гудение.
Мы направились к тёмному входу в корпус, оставляя позади замерзший двор, плачущего старца и двух стражей. Впереди, в глубине здания, воцарилась звенящая тишина — тишина перед последней, решающей схваткой.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения