В июле 1982 года московский ихтиолог Анатолий Крестовский получает неожиданное предложение от военных: возглавить секретную экспедицию на Байкал для изучения аномальных объектов, зафиксированных сонарами на глубине более километра. Вместе с командой учёных и водолазов он погружается в подводные пещеры священного озера и обнаруживает нечто невероятное — изолированную экосистему с существами, пережившими миллионы лет в полной темноте. Но древние обитатели глубин не собираются делиться своими тайнами с чужаками. История о границах познания, ответственности учёного и тайнах, которые лучше оставить нетронутыми.
Фотография лежала на столе между пепельницей и недопитым чаем. Размытое черно-белое пятно, снятое на глубине 1200 метров, где не должно быть ничего живого крупнее рачка-бокоплава. Анатолий Крестовский смотрел на неё уже минут пять и не мог отделаться от ощущения, что это пятно смотрит в ответ.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил старший из двух мужчин в штатском, постукивая пальцем по краю фотографии.
Военные зафиксировали это три недели назад. Сначала решили, что сонар барахлит. Проверили оборудование — всё в порядке. Опустили камеру, вот результат. Крестовский осторожно придвинул снимок ближе к свету настольной лампы.
Институт океанологии имени Шершова редко принимал таких гостей. Люди без представлений, с документами, которые они даже не предложили показать, и взглядами, которыми обычно смотрят на засекреченные объекты, а не на морских биологов.
Утром ему позвонил директор и попросил срочно подняться в кабинет. Голос у Петра Ивановича был странный, напряжённый, словно он выбирал каждое слово.
— Где это снято? — Крестовский всё ещё пытался разглядеть детали на фотографии.
— Контур расплывчатый, но размеры… Размеры впечатляют. Если масштаб указан правильно, то объект был метров пятнадцать в длину, может быть, больше.
— Это засекречено, — ответил второй мужчина, помоложе. — Но вы всё равно догадаетесь, когда увидите профиль дна. Скажу только: пресная вода, глубина до полутора тысяч метров, возраст водоёма — двадцать пять миллионов лет. Байкал.
Крестовский почувствовал, как учащается пульс. Он защищал диссертацию по эндемикам Байкала, проводил там три экспедиции, знал озеро как свои пять пальцев. Вернее, думал, что знает. 1200 метров — это глубже, чем погружался кто-либо из гражданских исследователей. Военные имели свои аппараты, свои причины держать рот на замке. И вот теперь они пришли к нему.
— Голомянка достигает длины максимум двадцать пять сантиметров, — медленно проговорил Крестовский, не отрывая взгляда от снимка. — Байкальский осётр — полтора метра, но он не опускается глубже трёхсот метров. Нерпа — до метра восьмидесяти, и она не плавает на таких глубинах. Это… это не может быть ничем из известного.
— Именно поэтому вы здесь.
Старший достал из портфеля ещё несколько фотографий и разложил их веером.
— Это не единственный снимок и не единственный объект. Сонары фиксируют движение на глубинах от восьмисот до тысячи четырёхсот метров. Скорость перемещения — до пятнадцати узлов. Температура воды в этих зонах на три-четыре градуса выше, чем должна быть. А главное… — он сделал паузу, доставая последнюю фотографию, — мы нашли вход.
Эта фотография была чётче. Подводная скала, почти вертикальная стена, уходящая в чёрную бездну, и в ней — расщелина. Слишком ровная, слишком правильная, чтобы быть игрой природы. Края чуть скруглённые, словно отполированные водой за миллионы лет. Или чем-то другим.
— Вход куда? — Крестовский понял, что его голос звучит охрипшим.
— Мы надеялись, вы нам это скажете.
Младший придвинул к нему папку с грифом «Для служебного пользования».
— Здесь данные сонарного сканирования. За этой расщелиной — пустоты. Много пустот. Тоннели, камеры.
— Целая система. Геологи говорят, это невозможно. Байкальские породы не образуют таких формаций. Но сонары не врут.
Крестовский открыл папку: графики, эхограммы, трёхмерные модели дна. Его руки слегка дрожали, когда он переворачивал страницы. Годы работы, десятки экспедиций — и никто ничего не знал об этом. Или знал, но молчал.
— Вам нужен специалист по подводным пещерам, — сказал он, закрывая папку. — Спелеолог. Я занимаюсь биологией.
— Нам нужен человек, который понимает Байкал, — старший впервые улыбнулся, но улыбка была холодной, — и который умеет держать язык за зубами. Вы возглавите исследовательскую группу. Выезд через три дня. Вам предоставят всё необходимое оборудование: глубоководный аппарат, сонары, камеры. Команду подберёте сами, но каждую кандидатуру согласуете с нами. И разумеется… — он достал из внутреннего кармана сложенный документ, — вы подпишете обязательство о неразглашении на двадцать пять лет.
— А если я откажусь?
— Не откажетесь, — младший посмотрел на него с чем-то вроде сочувствия. — Вы же видели фотографии? Вы уже задаётесь вопросами. Через неделю эти вопросы не дадут вам спать. Через месяц вы сами придёте к нам. Так что давайте сэкономим время.
Крестовский снова посмотрел на первый снимок. Размытое пятно в чёрной воде. Где-то там, на дне священного моря, в километре с лишним под поверхностью, в ледяной темноте, куда не проникает ни луч солнца, там что-то есть. Что-то большое. Что-то… чего не должно быть.
Он взял ручку и расписался в документе, даже не читая текст. Старший удовлетворённо кивнул и убрал бумаги в портфель.
— Вылет в Иркутск послезавтра, утренним рейсом. Билеты и документы получите завтра. Группа будет базироваться в посёлке Листвянное, закрытая зона бывшего рыбозавода. Официально вы изучаете термальные источники и донные отложения.
Неофициально он пожал Крестовскому руку на прощание.
— Попробуйте выяснить, что, чёрт возьми, живёт там на глубине, и стоит ли нам волноваться.
Когда дверь за ними закрылась, Крестовский ещё долго сидел, глядя в окно на июльскую Москву. Двадцать седьмое июля 1982 года. Он запомнит эту дату. День, когда его жизнь разделилась на «до» и «после». День, когда он узнал, что Байкал хранит тайны глубже, чем самая глубокая его впадина.
Самолёт набирал высоту над Москвой, и Крестовский смотрел в иллюминатор на уходящий вниз город, пытаясь собрать в голове всё, что знал о Байкале. Двадцать пять миллионов лет — срок, за который можно создать целый мир. Рифтовая впадина — разлом земной коры, который продолжает расширяться на два сантиметра в год. Полтора километра в глубину и шестьсот тридцать шесть километров в длину. Двадцать три тысячи кубических километров пресной воды — пятая часть всех мировых запасов. Цифры знакомые, успокаивающие, но теперь за ними скрывалось что-то ещё.
В кармане пиджака лежала тонкая папка, которую принесли вчера вечером: список команды для согласования, карта глубин, координаты и ещё один документ, который он перечитывал уже раз пятый — сводка наблюдений местного населения.
Сухой бюрократический язык пытался скрыть то, что на самом деле было сборником легенд и слухов. Но кто-то в Москве счёл нужным их собрать и систематизировать. Кто-то решил, что байки рыбаков могут оказаться важными.
Буряты называли Байкал «Байгал-Нур» — богатое озеро, священное море. У каждого мыса, каждого залива была своя история, своё божество. Но чаще всех в отчётах упоминались Лусуд-хан — властитель глубин, водяной дракон, живущий в подводных дворцах, охраняющий сокровища озера. Фольклористы относили эти легенды к шаманским верованиям, пережиткам языческого прошлого. Только вот легенды были слишком конкретными.
Лусуд-ханы описывались как длинные, чешуйчатые существа с гребнями на головах и светящимися глазами. Они появлялись в определённых местах в определённое время года, и рыбаки старались обходить эти места стороной.
Крестовский вспомнил разговор пятилетней давности с бурятским проводником Батором. Старик тогда повёл его экспедицию к мысу Рытый, одному из самых загадочных мест на Байкале. Местные считали это место проклятым, избегали высаживаться на берег. Батор рассказывал, что его дед видел, как из воды у мыса поднимались огненные столбы — свечение, которое шло со дна. А однажды рыбаки нашли на берегу странную кость — длинную, толщиной с человеческую руку, с отростками, каких не бывает ни у одной известной рыбы. Кость закопали обратно в песок, чтобы не гневить духов. Тогда Крестовский посмеялся над суевериями. Сейчас он пожалел, что не расспросил подробнее.
В папке был ещё один интересный случай — 1977 года. Группа военных водолазов проводила тренировочные погружения в районе Ольхонских ворот. Официальная глубина — пятьдесят метров, контролируемые условия, опытные люди. Два аквалангиста поднялись на поверхность раньше времени, бледные, отказывались возвращаться в воду. В рапорте командира значилось: «Личный состав утверждает, что на глубине обнаружен вход в крупную подводную полость. Размеры входа приблизительно шесть на восемь метров. Внутри полости наблюдалось необычное свечение. При попытке приблизиться зафиксировано резкое изменение температуры воды и сильное течение, направленное внутрь полости». Дальнейшие погружения в этом районе были запрещены. Координаты входа засекречены.
А ведь Байкал изучали больше двухсот лет. Первые научные экспедиции начались ещё при Екатерине. Потом были немецкие натуралисты, российские академики, советские институты, глубоководные станции, сонары, подводные аппараты. И что? Всё это время что-то оставалось незамеченным — или замеченным, но скрытым.
Крестовский знал, что байкальская вода обладает уникальными свойствами: прозрачность до сорока метров — можно увидеть дно на глубине, где в океане царит полная темнота; насыщенность кислородом даже на больших глубинах благодаря вертикальной циркуляции; низкая температура — около четырёх градусов круглый год на глубине. Теоретически, жизнь там возможна. Но какая жизнь? Эндемичные бокоплавы, губки, плоские черви, голомянки — всё это мелочь, приспособившаяся к уникальным условиям за миллионы лет изоляции.
Но если там, на дне, существуют гидротермальные источники — а геологи давно подозревали об этом, — то картина меняется. Тепло, минералы, энергия. На дне океанов возле «чёрных курильщиков» кипит жизнь: гигантские черви, слепые крабы, бактерии, которые питаются не солнечным светом, а химической энергией, — целые экосистемы, независимые от поверхности. А что если в Байкале, в его изолированных глубинных пещерах, за двадцать пять миллионов лет сформировалось нечто подобное? Только не за тысячи лет, как в океане, а за миллионы.
Стюардесса предложила чай, и Крестовский благодарно принял стакан, грея об него пальцы. За иллюминатором плыли облака. Ещё три часа до Иркутска. Он закрыл глаза, пытаясь представить то, что могло скрываться в темноте байкальских глубин: пещеры, тоннели, залы размером со стадион; тёплая вода из разломов земной коры; существа, которые никогда не видели солнца, для которых поверхность — это миф, а глубина — единственная реальность. И эти существа на фотографиях: пятнадцать метров в длину, может быть, больше.
В Байкале нет пищевой базы для таких гигантов — во всяком случае, в известной его части. Значит, они питаются чем-то другим. Или в тех пещерах есть своя экосистема, свои источники энергии. Геотермальное тепло плюс миллионы лет эволюции в изоляции равняется чему?
Реликты мелового периода? Но Байкалу всего двадцать пять миллионов лет — он образовался задолго после вымирания динозавров. Хотя кистепёрая рыба латимерия тоже считалась вымершей семьдесят миллионов лет назад, пока её не выловили живой в 1938 году — живое ископаемое, сохранившееся в глубинах океана.
А если Байкал — это не просто озеро, а капсула времени, убежище для форм жизни, которые везде погибли, но здесь, в уникальных условиях, смогли выжить?
Самолёт начал снижаться. Впереди, за облаками, уже виднелись горы. Где-то там, за тайгой и сопками, лежало священное море, хранящее свои тайны на глубине полутора километров в абсолютной темноте и холоде. Но теперь эти тайны должны были открыться. Хотели они того или нет.
Крестовский убрал папку в портфель и посмотрел в иллюминатор. Интересно, знали ли буряты что-то такое, о чём не рассказывали русским учёным? Передавалось ли что-то из поколения в поколение — слишком важное или слишком страшное, чтобы делиться с чужаками? Через час он узнает. Его уже ждали в Иркутске.
Старый рыбзавод в Листвяном давно не работал по прямому назначению. Ещё с 1969 года, когда производство перенесли в Иркутск. Теперь это было серое бетонное здание с облупившейся краской и выбитыми стёклами, которое местные обходили стороной. Идеальное место для того, чтобы никто не задавал лишних вопросов.
Военный грузовик высадил Крестовского у ржавых ворот, за которыми его уже ждали. Команда собралась быстрее, чем он ожидал. Видимо, в Москве позаботились о том, чтобы никто не отказался.
Вера Сомова оказалась именно такой, как он себе представлял по её научным статьям: высокая, сухощавая женщина лет сорока с короткими тёмными волосами и прямым взглядом. Гидролог, специалист по глубоководным течениям, три экспедиции в Тихом океане. Она пожала ему руку с силой, которой позавидовал бы мужчина, и сразу перешла к делу. Её интересовали температурные аномалии — то, что военные сонары зафиксировали повышение на три-четыре градуса, противоречило всем известным данным о байкальской термодинамике.
Игорь Баландин был полной противоположностью: невысокий, коренастый, с вечно растрёпанными рыжими волосами и очками в толстой оправе. Геолог из Новосибирска, защитивший докторскую по тектонике Байкальской рифтовой зоны. Когда Крестовский пожал ему руку, Баландин нервно хихикнул и сказал, что это самое странное предложение в его карьере. Обычно геологи изучают горные породы, а они охотятся за призраками на дне озера. Но отказаться он не смог: координаты, которые ему показали, находились в зоне глубинного разлома, где по его расчётам не должно быть никаких пещер. Не должно, но есть.
Виктор Солнцев вообще не выглядел как учёный. Водолаз, инструктор, бывший военный. Широкоплечий мужик лет тридцати пяти с шрамом через всю левую щёку и руками, которыми можно было гнуть подковы. Он молча кивнул Крестовскому и продолжил проверять снаряжение, разложенное на длинном металлическом столе: акваланги, баллоны, гидрокостюмы — всё новое, всё лучшего качества.
Крестовский подумал, что бюджет этой экспедиции явно не ограничивался обычными академическими рамками. Но самым интересным был майор Громов — тот самый младший из двух людей в штатском, которые приходили в институт. Здесь, в рабочей форме, без пиджака, он выглядел моложе, почти по-свойски, но взгляд оставался тем же — внимательным, оценивающим, привыкшим замечать детали. Он представился как куратор от заказчика, но Крестовский сразу понял: майор здесь не просто наблюдатель — таких людей не посылают сидеть в сторонке.
---
Оборудование привезли вчера ночью. Громов провёл их через цех, где когда-то разделывали омуля, а теперь стояли ящики с надписями «Хрупкое» и «Не кантовать».
— Глубоководный аппарат «Пайсис», канадская разработка 1979 года, рабочая глубина до двух тысяч метров, два прожектора по пять киловатт каждый, стереокамеры, гидролокатор бокового обзора, манипуляторы для забора проб, система жизнеобеспечения на двенадцать часов для экипажа из трёх человек.
Сам аппарат стоял в дальнем углу цеха на специальной платформе: приземистая металлическая сфера с иллюминаторами и торчащими во все стороны механическими руками. Крестовский видел подобные машины в Институте океанологии, но те были старше, грубее. Этот выглядел как что-то из будущего: обтекаемые формы, аккуратные сварные швы, современная электроника.
— Красавец! — присвистнул Баландин, обходя аппарат по кругу. — Сколько таких в стране? Штук пять?
— Четыре, — поправил Громов. — И вам повезло получить один из них. Но есть условия: всё, что вы увидите и запишете, остаётся собственностью заказчика. Оригиналы всех плёнок, записей, фотографий передаются мне. Копии — только с разрешения.
Вера нахмурилась, но промолчала. Крестовский понимал её недовольство: учёные не любят, когда их открытия засекречивают. Но выбора не было. Они все это понимали ещё в Москве, когда подписывали бумаги.
Вечером, когда команда разместилась в бывших административных помещениях завода, превращённых в спартанские жилые комнаты, Баландин постучал к Крестовскому. В руках у него была бутылка армянского коньяка и две гранёные стопки.
— Традиция перед экспедицией, — пояснил он, разливая. — За успех и за то, чтобы вернуться живыми.
Они выпили молча, и Баландин устроился на единственном стуле, покачивая стопку в руках.
— Знаешь, почему Байкал не замерзает полностью даже в минус сорок? — спросил он негромко, глядя в окно, за которым темнело озеро. — Официально — течение, термальные источники, конвекция воды, круговорот — всё по учебникам. Но я изучал температурные карты дна ещё в восьмидесятом году. Есть там зоны аномальные, точки, где температура на два-три градуса выше, чем в окружающей воде. Мы тогда решили, что это просто локальные выходы геотермальных вод. Но распределение странное — слишком упорядоченное, понимаешь? Не хаотичное, как должно быть при вулканической активности, а почти… почти как система.
Крестовский молча налил ещё. Баландин продолжал, уже тише:
— А ещё там есть магнитные аномалии. Компасы барахлят в определённых точках. Приборы показывают резкие скачки магнитного поля. Мы списывали на залежи железной руды, на особенности кристаллических пород. Но что если… что если это не руда? Что если там внизу есть что-то ещё? Что-то, что излучает тепло? Что-то, что создаёт магнитные поля?
— Ты слишком много думаешь, — Крестовский попытался перевести разговор в шутку, но Баландин посмотрел на него серьёзно.
— Байкал старый, Толя. Двадцать пять миллионов лет — это срок, за который может произойти что угодно. Континенты двигаются, моря высыхают, горы вырастают. А Байкал остаётся, углубляется, расширяется, но остаётся. Знаешь, сколько видов вымерло за это время? Сколько цивилизаций могло возникнуть и исчезнуть? А это озеро всё помнит. Всё хранит на своём дне.
Он допил коньяк и встал, пошатываясь.
— Спокойной ночи. Завтра начинаем калибровку оборудования. Послезавтра — первое погружение. И я очень надеюсь, что мы найдём там просто пещеры со странными рыбами. Очень надеюсь.
Когда дверь за ним закрылась, Крестовский подошёл к окну. Байкал лежал внизу, чёрный, спокойный, отражая звёзды. Где-то там, в полутора километрах под этой зеркальной гладью, в абсолютной темноте и холоде, ждало то, ради чего они сюда приехали. И почему-то слова Баландина не давали покоя: «Что если озеро действительно помнит? Что если за двадцать пять миллионов лет там, на дне, накопилось что-то большее, чем просто осадочные породы и эндемичные виды?»
Крестовский лёг, но сон не шёл. В темноте он всё видел перед собой размытое пятно с фотографии — пятно, которое двигалось со скоростью пятнадцать узлов на глубине тысячи метров. Пятно, у которого были глаза.
Рассвет над Байкалом был таким, каким Крестовский помнил его по прошлым экспедициям: розовое небо отражалось в абсолютно спокойной воде, превращая озеро в гигантское зеркало. Но сегодня эта красота казалась обманчивой. Под этой зеркальной гладью простиралась бездна глубиной в полтора километра, и они собирались туда спуститься.
Катер отошёл от берега в шесть утра. Точка погружения находилась в Ольхонских воротах — проливе между островом Ольхон и западным берегом, одном из самых глубоких мест Байкала. Солнцев вёл судно уверенно, лавируя между редкими льдинами. Даже в конце июля здесь попадались осколки весеннего льда, принесённые течением из северной части озера. Вера сидела на корме с ноутбуком на коленях, сверяя показания эхолота с картами глубин. Баландин курил на носу, нервно стряхивая пепел в воду. Громов разговаривал по рации с базой, проверяя связь. Крестовский стоял у борта и смотрел вниз. Вода была настолько прозрачной, что казалось, протяни руку — и коснёшься дна. Но дна не было. Только синева, переходящая в чернильную темноту.
Он знал, что там внизу температура держится около четырёх градусов круглый год, что давление на километровой глубине достигает ста атмосфер, что свет не проникает глубже двухсот метров. И что-то живое там всё равно есть — что-то большое.
— Точка достигнута, — объявил Солнцев, глуша двигатель. — Глубина по эхолоту — тысяча четыреста восемьдесят метров. Течение слабое, ветра нет. Идеальные условия.
«Пайсис» спустили на воду с помощью лебёдки. Аппарат качнулся на волнах. Его жёлтый корпус ярко выделялся на фоне тёмно-синей воды. Крестовский, Вера и Солнцев забрались внутрь через верхний люк. Внутри пахло машинным маслом и озоном от электроники: тесная сфера диаметром метра два с половиной, три кресла, панель приборов, два маленьких иллюминатора. Солнцев занял место пилота. Вера устроилась слева с пультом управления сонарами и камерами. Крестовский — справа: наблюдать и записывать.
— Связь проверка, — голос Громова прозвучал в динамике чётко. — Слышу вас хорошо. Приборы в норме. Можете начинать погружение.
Солнцев нажал кнопку продувки балластных цистерн. Послышалось шипение, и аппарат медленно пошёл вниз. Свет за иллюминаторами померк. Синева стала насыщеннее.
— Глубина десять метров… двадцать… пятьдесят…
Крестовский чувствовал, как учащается пульс. Сколько раз он погружался на батискафах в океане, сколько часов провёл под водой с аквалангом — но сейчас было по-другому. Это был Байкал, его озеро, и оно собиралось открыть ему свои тайны.
На глубине ста метров свет окончательно погас. Солнцев включил прожектора, и два мощных луча вонзились в темноту, высвечивая взвесь мельчайших частиц: планктон, водоросли, органические остатки — жизнь, невидимая с поверхности, но кипящая здесь в толще воды. Мимо иллюминатора проплыла голомянка — полупрозрачная розоватая рыбка размером с палец. Вера негромко ахнула: даже для неё, океанолога, байкальская живность была в диковинку.
— Двести метров. Температура — четыре целых две десятых. Давление — двадцать атмосфер. Всё штатно.
— Триста метров. Четыреста.
Темнота стала абсолютной. За иллюминаторами не было ничего, кроме того, что высвечивали прожектора. Ощущение было жутковатым — словно они погружались не в воду, а в космос: бездонный, холодный, равнодушный космос, где человек — просто песчинка.
Вера склонилась над экраном, её пальцы забегали по клавишам.
— Объект впереди. Расстояние сто метров. Большой, неподвижный. Геометрически правильная форма.
Солнцев скорректировал курс, и аппарат медленно пополз вперёд. В свете прожекторов постепенно проступила стена — почти вертикальная, покрытая зеленоватым налётом водорослей. Байкальские скалы, базальтовые породы возрастом миллионы лет. Но то, что увидели они дальше, заставило Крестовского забыть о дыхании. В скале были борозды — глубокие, параллельные, идущие сверху вниз на протяжении добрых десяти метров. Четыре борозды, расстояние между ними около тридцати сантиметров — словно кто-то провёл по камню гигантскими когтями, оставляя следы.
— Господи! — выдохнул Баландин по рации с катера, куда передавалось изображение с камер. — Это не эрозия! Это не может быть эрозией!
Крестовский молчал, не отрывая взгляда от борозд. Глубина четыреста пятьдесят метров. Абсолютная темнота. Что могло оставить такие следы? Что было достаточно большим и достаточно сильным, чтобы царапать базальт?
— Продолжаем погружение, — голос Громова звучал спокойно, но Крестовский уловил напряжение. — Фиксируйте всё на камеру, не упускайте деталей.
— Пятьсот метров. Шестьсот.
Температура держалась стабильной — четыре градуса, но на восьмисот метрах датчики вдруг показали изменения: четыре целых три десятых, четыре целых пять десятых, пять градусов.
— Термальный источник, — пробормотала Вера, проверяя показания. — Должен быть где-то рядом, но течения нет, вода почти неподвижна.
На глубине восемьсот двадцать метров их встретил косяк рыб. Крестовский прильнул к иллюминатору, не веря глазам. Рыбы были неправильными: тела вытянутые, почти змеевидные, длиной сантиметров тридцать. Кожа полупрозрачная, сквозь неё просвечивали внутренние органы, и некоторые из них светились — слабое зеленоватое свечение, как у глубоководных рыб в океане. Но глубоководных рыб в Байкале не было. Не должно было быть.
— Вы это видите? — Вера судорожно фотографировала. — Биолюминесценция? В пресной воде на такой глубине? Это невозможно! Это полностью противоречит…
— Записываем, — перебил Громов. — Берите образцы, если сможете.
Но рыбы уже уплывали, их свечение таяло в темноте. Солнцев попытался последовать за ними, но косяк двигался слишком быстро, растворяясь в бездне.
— Тысяча метров. Давление — сто атмосфер.
Крестовский чувствовал это давление почти физически, хотя знал: стенки аппарата рассчитаны на гораздо большее. Психологическое давление километровой толщи воды над головой.
На тысяче ста метрах сонар снова запищал. На этот раз сигнал был другим — множественные цели, движущиеся объекты.
— Справа!
Вера развернула камеру.
— Господи, их там целая стая!
В свете прожектора метнулись тени — быстрые, юркие, явно живые. Размером с собаку, может быть, больше. Солнцев резко дал газ, разворачивая аппарат, пытаясь поймать их в луч света. И на секунду, всего на секунду, камера зафиксировала одно из существ: вытянутое тело, покрытое чем-то вроде чешуи или пластин; длинный хвост и голова с огромными, непропорционально большими глазами, которые отразили свет прожектора зеленоватым блеском. Потом существа исчезли, растаяв в темноте так же внезапно, как появились.
В аппарате повисла тишина. Нарушил её Громов:
— Запись есть?
— Да. — Голос Веры дрожал. — Чётко. Мы… мы зафиксировали неизвестный вид. Крупный хищник, судя по строению челюстей, приспособлен к глубине, биолюминесцентные органы… Это открытие века, вы понимаете? Это переворачивает всё, что мы знали о Байкале.
Продолжение следует...