Когда аппарат подняли на катер, Громов уже ждал на палубе. Лицо у него было серьёзным, даже мрачным. Он помог Крестовскому выбраться из люка и отвёл в сторону, подальше от остальных.
— Вертолёт прилетел час назад, — сказал майор негромко. — Из Москвы. Привёз кое-что, что, по мнению начальства, вам следует увидеть, прежде чем мы продолжим исследование.
В импровизированном кабинете на базе их ждал человек в гражданском костюме: невысокий седой мужчина лет шестидесяти с проницательными серыми глазами. Он представился Виктором Петровичем, архивариусом Главного управления геодезии и картографии. На столе перед ним лежала потёртая папка с грифом «Совершенно секретно» и датой: 1958 год.
— Садитесь, — Виктор Петрович указал на стулья. — То, что я вам сейчас покажу, двадцать четыре года хранилось в спецархиве. Не уничтожено, но надёжно похоронено под грифом секретности. После вашего первого погружения кто-то в Москве вспомнил об этих документах и решил, что вам лучше знать.
Он открыл папку. Внутри лежали пожелтевшие страницы машинописного текста, фотографии, карты. Отчёт геологической экспедиции, работавшей на Байкале летом 1957-го, весной 1958-го года. Руководитель — Константин Рыбаков, геолог, кандидат наук. Задача — поиск полезных ископаемых на дне озера, картирование подводного рельефа.
— Они использовали водолазное оборудование, — Виктор Петрович перелистывал страницы. — Примитивное по нынешним меркам, но для того времени вполне современное. Погружались до ста-ста двадцати метров, брали пробы грунта, фотографировали дно. Всё шло штатно первые два месяца, а потом… потом они нашли расщелину.
Крестовский взял одну из фотографий. Размытое чёрно-белое изображение: скальная стена, в ней тёмный провал. Знакомые очертания — та самая расщелина, только снятая на меньшей глубине, ближе к поверхности.
— Рыбаков отправил туда двух водолазов, — продолжал архивариус. — Опытных, проверенных людей. Они спустились на глубину семьдесят метров, вошли в расщелину и вернулись через сорок минут в состоянии, близком к панике. В отчёте записано: «Обнаружен обширный подводный тоннель неизвестного происхождения. Стены покрыты биологическими образованиями, не поддающимися идентификации. На глубине около ста метров от входа зафиксировано необычное свечение и резкое повышение температуры воды. При попытке продвинуться дальше водолазы наблюдали крупные движущиеся объекты. Размеры объектов от трёх до пяти метров в длину. Форма змеевидная, скорость перемещения высокая».
Баландин присвистнул, Вера закрыла лицо руками. Крестовский молча читал отчёт дальше. Рыбаков, судя по записям, не поверил своим водолазам. Решил, что они столкнулись с байкальскими нерпами или крупными осетрами, а темнота и стресс исказили восприятие. Организовал повторное погружение — на этот раз сам пошёл вниз с одним из водолазов.
Вернулись они через два часа. Рыбаков был ранен — глубокие царапины на левом плече и груди, прорвавшие гидрокостюм. Его напарник…
— Виктор Солнцев? — Крестовский вздрогнул, увидев фамилию.
— Тот самый Солнцев, — Громов кивнул, словно прочитав его мысли. — Виктор Иванович Солнцев-старший. Наш Виктор — его сын. И он знает эту историю — потому я его и взял в команду.
Крестовский вернулся к отчёту. Солнцев-старший утверждал, что они проникли в тоннель на глубину более двухсот метров, видели кладку яиц — крупные овальные объекты, похожие на кожистые мешки; видели детёнышей — небольшие существа с вытянутым телом и конечностями-ластами; и видели взрослую особь — она атаковала их у выхода из бокового ответвления. Рыбаков прикрывал отступление Солнцева, получил удар когтями, зубами в плечо — спаслись чудом, выбравшись в основной тоннель, где существо не стало их преследовать.
На поверхности Рыбаков категорически запретил дальнейшие погружения в этом районе, составил подробный отчёт, приложил фотографии — те самые размытые снимки расщелины, — отправил в Москву и через неделю получил приказ свернуть экспедицию. Все материалы изъять, участников обязать подписать о неразглашении, координаты расщелины засекретить.
— Что случилось с Рыбаковым? — спросил Крестовский.
— Умер через три года. Пневмония, осложнённая старой травмой лёгкого — той самой, что он получил при атаке. Солнцев-старший прожил дольше — до семидесяти девяти лет. Перед смертью рассказал сыну всю историю, научил его водолазному делу, передал координаты — те, что запомнил. Сказал: «Когда-нибудь туда вернутся — и ты должен быть готов».
Виктор Петрович достал из папки ещё один документ — рукописную записку на листе из блокнота, датированную мартом пятьдесят восьмого года. Почерк неровный, местами дрожащий:
«Не знаю, прочтёт ли это кто-нибудь когда-нибудь, но если прочтёт — знайте: там, под Байкалом, в глубинных пещерах, живёт то, чего не должно существовать. Реликты древнего мира, пережившие миллионы лет в изоляции. Я видел их гнёзда, я видел их детёнышей, я видел взрослую особь — и по шрамам на её теле понял, что их там много. Они охотятся, размножаются, может быть, даже воюют между собой за территорию. Целая экосистема, скрытая от человеческих глаз. Мы не готовы к такому открытию. Общество не готово, наука не готова. Поэтому я рекомендую закрыть этот район для любых исследований — навсегда. Пусть Байкал хранит свою тайну. Некоторые двери лучше не открывать.
К. Рыбаков».
В кабинете повисла тишина. За окном шумел ветер, гоняя волны по поверхности озера. Где-то там, в глубине, в абсолютной темноте полутора километров, жили существа, о которых предупреждал Рыбаков двадцать четыре года назад. И они, команда Крестовского, открыли ту самую дверь, о которой он писал.
— Москва хочет продолжения исследований, — Громов закурил — что было против правил, но никто не возразил. — Живые образцы, ткани для анализа, полная карта пещерной системы. Они считают, что мы на пороге величайшего открытия в истории биологии: реликтовая фауна мелового периода, сохранившаяся до наших дней. Это Нобелевская премия, переписывание учебников, новое понимание эволюции. А я думаю о Рыбакове…
— Рыбаков был прав, — Баландин затушил окурок. — Некоторые двери лучше не открывать. Мы уже взяли одно яйцо — и детёныш умер. Мы проникли в их гнездовье, сфотографировали их потомство. Сколько раз ещё они будут нас пропускать? Когда их терпение закончится?
Крестовский посмотрел на фотографию Рыбакова, приложенную к делу: молодой мужчина в геологической форме, улыбающийся в камеру. На левом плече — повязка. Под ней были шрамы, о которых он написал в отчёте. Шрамы от когтей существа, защищавшего свою территорию.
— Есть ещё одна деталь, — Виктор Петрович достал последний документ. — После закрытия экспедиции Рыбакова военные провели собственное исследование — секретное. Результаты засекречены до сих пор, но один из участников — назовём его информатором — передал кое-какую информацию. Они опускали сонары, пытались картировать пещерную систему и обнаружили, что она огромна. Сотни километров тоннелей, десятки крупных камер. Некоторые уходят на глубину до двух с половиной километров — глубже самого Байкала. Система может быть связана с подземными водами по всей Восточной Сибири, с древними разломами земной коры. Это не просто пещеры под озером. Это целый подземный мир.
Крестовский почувствовал, как холодеет спина. Сотни километров, десятки камер. Сколько там этих существ? Десятки? Сотни? И что ещё может обитать в такой системе — в её самых глубоких, самых тёмных уголках?
— Третье погружение завтра, — объявил Громов. — Задача: взять образцы тканей — живых или мёртвых — и установить дополнительные маяки для полного картирования доступной части системы. Москва настаивает.
Но Крестовский смотрел на записку Рыбакова и думал: а что если старый геолог действительно был прав? Что если некоторые тайны лучше оставить нетронутыми?
Ночью перед третьим погружением Крестовскому приснился кошмар. Он плыл в абсолютной темноте, без акваланга, без света, но почему-то мог дышать. Вокруг двигались тени — огромные, бесшумные, с глазами, горящими зеленоватым светом. Они кружили, приближались — и он понимал, что они изучают его, оценивают, решают, пустить ли дальше или…
Он проснулся в холодном поту и до рассвета так и не смог заснуть снова.
Утро выдалось на удивление тихим. Байкал был спокоен как зеркало, отражая розовое небо. Плохой знак, говорили старые рыбаки: перед штормом озеро всегда затихает. Но прогноз погоды обещал ясный день, и «Пайсис» снова опустили на воду. Крестовский, Вера и Солнцев молча заняли свои места. Атмосфера была напряжённой. Каждый думал о своём, но все думали об одном — о том, что ждёт их там, внизу.
План погружения был амбициозным: вернуться в большую пещеру с гнездовьем, установить там видеокамеры для долгосрочного наблюдения, взять пробы воды из гидротермальных источников и, если представится возможность, собрать образцы тканей. Громов настаивал на последнем особенно сильно. Москва хотела ДНК, клеточный материал, что-то, что можно изучить в лаборатории. Фотографий было недостаточно. Мёртвый детёныш, законсервированный в формалине, давал мало информации — слишком молодой, слишком неразвитый.
Спуск прошёл быстрее, чем обычно. Они уже знали дорогу, маяки вели их через лабиринт, как электронные крошки из сказки про Гензеля и Гретель. Тысяча метров, тысяча двести — расщелина. Температура внутри снова была повышенной — семь целых две десятых градуса. Термальная активность не снижалась.
Первая развилка — левый тоннель, вниз по крутому склону. На глубине тысяча четыреста метров их встретила первая стая. Те же молодые особи, метра два в длину, кружили в свете прожекторов. Но на этот раз их поведение было другим — более агрессивным. Они подплывали ближе, демонстрировали зубы, били хвостами по воде. Территориальное поведение? Или они запомнили аппарат, который в прошлый раз вторгся в их гнездовье?
— Не нравится мне это, — Солнцев вёл аппарат осторожно, стараясь не делать резких движений. — Они слишком возбуждены, словно что-то их встревожило.
Стая сопровождала их до входа в большую пещеру, потом резко развернулась и исчезла в боковом тоннеле.
«Пайсис» зашёл в огромный зал на глубине тысяча семьсот двадцать метров. Всё было так же, как в прошлое погружение: сотни яиц на дне, ползающие между ними детёныши, скелет гигантского мозазавра в дальнем конце. Но было и отличие. У скелета стояли три взрослых особи. Крестовский замер, уставившись в иллюминатор. Существа были огромными: каждое — метров десять-двенадцать в длину, массивные, покрытые тёмными пластинами. Они неподвижно висели в воде, образуя нечто вроде треугольника вокруг древних костей. Головы повернуты к аппарату. Шесть глаз, светящихся зеленоватым светом, смотрели на них.
— Господи! — выдохнула Вера. — Их трое! Почему трое?
— Социальная структура, — Крестовский с трудом оторвал взгляд от существ, чтобы записать наблюдения. — Они живут группами, охраняют гнездовье коллективно, как волчья стая или прайд львов.
Солнцев медленно повёл аппарат к левой стене, подальше от существ. Нужно было установить камеры, взять пробы. Но движение привлекло внимание. Одно из существ — самое крупное, со старыми шрамами на боку — отделилось от группы и поплыло навстречу. Движения плавные, неспешные, но целенаправленные.
— Стоп! — приказал Громов по рации. — Не двигайтесь. Пусть подойдёт!
Существо приблизилось на пять метров и остановилось. Крестовский видел каждую деталь: чешуйчатые пластины на теле, костные гребни на голове, когти на ластах длиной сантиметров двадцать. И глаза — огромные, с вертикальными зрачками, похожими на змеиные. Они смотрели прямо в иллюминатор, прямо на него. Секунды тянулись как часы. Существо изучало их. Крестовский чувствовал этот взгляд почти физически — холодный, оценивающий, нечеловеческий. Что оно думало? Видело ли в них угрозу, добычу или просто странных чужаков, вторгшихся в его мир?
Потом существо медленно развернулось, показывая бок. Шрамы были отчётливо видны: четыре параллельные борозды, глубокие, давно зажившие — от когтей такого же существа. Оно демонстрировало их. Предупреждало? Показывало, что уже побеждало в схватках?
— Доминантная особь, — прошептала Вера. — Вожак группы. Он показывает нам свой статус.
Существо вернулось к остальным двум, и все трое снова замерли в своей треугольной формации. Ждали, наблюдали.
— Работаем, — Громов говорил тише обычного, словно боялся спугнуть момент. — Медленно, без резких движений. Устанавливайте камеры.
Солнцев активировал манипулятор. Металлическая рука выдвинулась, держа небольшую видеокамеру в герметичном корпусе. Медленно, очень медленно прикрепила её к выступу скалы, направив объектив на центр пещеры. Существа наблюдали, но не двигались. Вторая камера, третья — разные углы обзора. Теперь эта пещера будет под круглосуточным наблюдением. Данные будут передаваться по кабелю наверх.
Вера взяла пробы воды из ближайшего гидротермального источника. Температура на выходе — четырнадцать градусов. Вода мутная от минеральных частиц. Анализ покажет точный состав, но уже было понятно: сероводород, метан, соединения железа и меди — пища для бактерий, основа всей этой экосистемы.
— Образец ткани, — напомнил Громов. — Это главная задача.
Крестовский посмотрел на детёныша, ползающего неподалёку от аппарата. Маленький, сантиметров тридцать в длину, явно только вылупившийся. Взять его? Забрать ещё одно существо из родной среды? Обречь на гибель в резервуаре на базе?
— Нет, — сказал он твёрдо. — Не будем брать живых. Ищите мёртвого. Должны быть останки, кости, что-то.
Солнцев повёл аппарат вдоль стены, осматривая дно. И действительно, между яйцами лежали скелеты — маленькие, детёныши, не выжившие после вылупления. Естественный отбор в действии. Манипулятор осторожно поднял один скелет — сантиметров двадцать пять, почти целый, с черепом и позвоночником. Достаточно для анализа.
Но в момент, когда манипулятор сжимал кости, все три взрослых существа одновременно двинулись — быстро, синхронно, как по команде. Они не атаковали — просто поплыли навстречу аппарату, образуя линию между ним и выходом из пещеры, блокируя путь к отступлению.
— Чёрт! — Солнцев вдавил рычаги, пытаясь развернуться. — Они нас окружают!
С боковых тоннелей появились ещё существа: молодые, средних размеров, взрослые. Целая группа — штук двенадцать-пятнадцать. Они заполняли пространство пещеры, кружили вокруг аппарата, сжимая кольцо.
— Манипулятор обратно! — крикнул Крестовский. — Верни кости на место!
Солнцев попытался, но было поздно. Скелет выскользнул из захвата, рассыпался на части, опускаясь на дно. И в ту же секунду крупнейший из существ — тот со шрамами — рванулся вперёд. Удар был чудовищным. Существо врезалось в корпус «Пайсиса» всем своим весом, и аппарат швырнуло в сторону, как игрушку. Лампы погасли, включились аварийные. Где-то треснуло стекло, завыла сирена разгерметизации.
— Аварийное всплытие! — орал Громов по рации. — Немедленно!
Солнцев продул балластные цистерны, и аппарат дернулся вверх. Но существа не отставали. Они преследовали «Пайсис», кусая манипуляторы, царапая корпус когтями, бились о стенки аппарата. Сонар сходил с ума от множественных целей вокруг. Тоннель. Узкий проход. Существа не могли пройти все сразу — слишком тесно. «Пайсис» вырвался вперёд, оставляя преследователей позади.
Тысяча шестьсот метров, тысяча четыреста — развилка, маяк, правильный поворот. За ними следовали двое — самых быстрых, самых настойчивых. Но на глубине тысячи метров они остановились, замерли у невидимой границы и развернулись назад, в глубину. Территориальная граница. Дальше этой отметки они не уходили. Защищали гнездовье, но не преследовали добычу за пределы своих владений.
Аппарат вынырнул на поверхность в десять утра. Корпус был исцарапан глубокими бороздами. Один манипулятор оторван, иллюминатор треснут. Ещё немного — и вода хлынула бы внутрь. Команда выбралась наружу молча, бледная, в шоке. Крестовский сидел на палубе катера, глядя на спокойную воду Байкала. Там, внизу, в полутора километрах под этой гладью, жили существа, пережившие миллионы лет. Они не были животными в привычном смысле. Они были хозяевами своего мира. И сегодня они дали понять: чужаков здесь не ждут.
В контейнере манипулятора не было ничего — даже осколков костей. Существа забрали всё обратно.
Экспедицию свернули через три дня. Официальное заключение гласило: «Исследование термальных источников и донных отложений озера Байкал завершено. Получены ценные данные о геологической активности рифтовой зоны». Ни слова о пещерах, ни слова о существах. Все материалы — фотографии, видеозаписи, образцы воды, карты пещерной системы — упаковали в металлические контейнеры с грифом «Хранить семьдесят пять лет» и увезли вертолётом в Москву.
Видеокамеры, установленные в большой пещере, продолжали транслировать изображение ещё неделю, потом сигнал пропал. Кто-то или что-то их уничтожило.
Крестовского вызвали в Институт океанологии в начале сентября. В том же кабинете, где всё начиналось, его ждал не Громов, а человек значительно выше рангом — генерал-майор в форме без знаков различия. Разговор был коротким и предельно ясным.
— Всё увиденное на Байкале остаётся государственной тайной. Никаких публикаций, никаких упоминаний даже в узких научных кругах. Срок секретности — до 2057 года. Нарушение карается по всей строгости закона. Вы понимаете, почему это необходимо? — Генерал смотрел на него тяжёлым взглядом. — Представьте реакцию общественности: доисторические монстры, живущие в самом сердце Сибири. Паника, слухи, требования осушить озеро или взорвать пещеры. Байкал — национальное достояние, экосистема мирового значения. Мы не можем позволить истерии разрушить всё это.
Крестовский кивнул, хотя в душе сомневался. Может, люди имеют право знать? Право знать, что в глубинах священного моря живёт то, что наука считала вымершим миллионы лет назад. Но он вспомнил записку Рыбакова: «Некоторые двери лучше не открывать» — и промолчал.
Вера Сомова вернулась к своей работе в Тихоокеанском институте, изучала течения и температурные аномалии, но в её глазах теперь жила тоска. Она видела нечто, что переворачивало все представления о биологии, — и не могла никому рассказать.
Баландин продолжал преподавать геологию в Новосибирске, но его лекции о байкальской рифтовой зоне стали странно туманными, полными недосказанностей. Студенты шутили, что профессор явно что-то скрывает.
---
Солнцев исчез. Через месяц после экспедиции его нашли мёртвым в своей квартире. Остановка сердца — по заключению врачей. Крестовский был на похоронах, стоял у могилы и думал о том, что Виктор знал больше всех: его отец спускался в те же пещеры двадцать четыре года назад, видел тех же существ — и, может быть, груз этого знания, передававшийся от отца к сыну, оказался слишком тяжёлым.
Громов позвонил Крестовскому в ноябре, поздно вечером. Говорил осторожно, явно с незащищённого телефона.
— Хотел, чтобы вы знали. Мы установили постоянное наблюдение за районом Ольхонских ворот: гидролокаторы, сонары, температурные датчики. Активность продолжается. Существа перемещаются между пещерами. Температурные аномалии усиливаются осенью — видимо, связаны с циклом размножения. Мы их больше не тревожим — просто наблюдаем издалека, как зоологи наблюдают за дикими животными в заповеднике, не вмешиваясь. Байкал теперь под особым контролем — неофициальным, разумеется.
Крестовский поблагодарил и повесил трубку. Потом долго сидел у окна, глядя на московскую ночь. Где-то там, за тысячами километров, лежало озеро глубиной полтора километра. А под его дном простирался другой мир — мир вечной тьмы и холода, мир гидротермальных источников и древних существ. Мир, который существовал задолго до появления человека и, вероятно, будет существовать после его исчезновения.
Он часто вспоминал тот взгляд — огромные глаза, светящиеся зеленоватым светом в абсолютной темноте. В них не было ни злобы, ни страха — только спокойная уверенность хозяина, защищающего свою территорию. Существа не были монстрами — они были просто формой жизни, приспособившейся к условиям, в которых не выжило бы ничто другое. Реликтами эпохи, когда динозавры ещё властвовали над землёй. А может, не просто реликтами — может, эволюция в изоляции глубинных пещер пошла своим путём, создав нечто новое, нечто уникальное.
Крестовский вспоминал, как взрослая особь пропустила их аппарат в первое погружение, как существа выстроились в защитную формацию, когда он попытался взять кости. Это было не инстинктивное поведение — это была стратегия, координация, может быть, даже зачатки разума.
Через год появились слухи. Рыбаки в районе Ольхонских ворот рассказывали о странных свечениях на глубине, о том, что сети возвращаются порванными, словно их разодрали гигантские когти. Бурятские шаманы проводили обряды на берегу, задабривая лусудханов — властителей глубин. Местные власти списывали всё на суеверия и браконьеров. Но Крестовский знал правду. Знал, что там, в пещерах под Байкалом, в километре с лишним от поверхности, в абсолютной темноте и геотермальном тепле, кипит жизнь. Древняя, чужая, непостижимая. Жизнь, которая не нуждается в солнечном свете, в тёплых морях, в том мире, который привык видеть человек.
Священное море хранило свою тайну двадцать пять миллионов лет — и будет хранить дальше. Потому что некоторые двери действительно лучше не открывать, некоторые глубины лучше не исследовать, некоторых существ лучше оставить в покое — в их мире, который они защищали задолго до того, как первый человек ступил на берег Байгал-Нуура.
Крестовский так никогда и не узнал, что экспедиции продолжались. Другие команды, другие погружения — с военными целями и под ещё более строгим грифом секретности. Он не узнал, что в глубинах пещерной системы нашли ещё более крупные камеры, ещё более древние останки. Не узнал, что температурные аномалии прослеживаются на сотни километров, связывая Байкал с подземными водами по всей Восточной Сибири.
Но в тихие осенние вечера, когда ветер шумел за окном, он закрывал глаза и видел их снова — огромных, молчаливых властителей глубин, хранителей последнего убежища мелового периода. И был благодарен, что судьба позволила ему хотя бы на мгновение заглянуть в их мир — мир, который навсегда останется тайной Байкала.