Крестовский продолжал смотреть в темноту за иллюминатором. Он почему-то не чувствовал научного восторга — только растущую тревогу. Потому что если эти существа живут здесь, на глубине больше километра, в полной темноте и холоде, то что ещё может обитать там, внизу? Что ещё скрывает Байкал в своих глубинах?
— Продолжаем, — сказал он хрипло. — Идём дальше. До расщелины.
Аппарат снова начал погружаться, уходя всё глубже в чёрную бездну Священного моря.
Расщелину они нашли на глубине тысяча двести сорок метров — точно там, где показывали военные координаты. Сначала это была просто трещина в скальной стене, узкая, метра полтора шириной. Но когда Солнцев направил прожектора прямо в неё, стало ясно: это не трещина. Края были слишком ровными, слишком гладкими. Вода внутри казалась темнее, словно свет поглощался каким-то непонятным образом.
— Температура внутри — на два градуса выше, — Вера смотрела на приборы с недоверием. — Шесть целых четыре десятых. Течения почти нет, но термодатчик показывает стабильный источник тепла. Где-то глубже.
— Сонар?
— Сонар не может пробить. Слишком много эха. Слишком сложная структура.
Крестовский прильнул к иллюминатору. Внутри расщелины что-то светилось — едва заметное зеленоватое свечение, как то, что они видели у странных рыб.
— Биолюминесценция? Или что-то ещё?
— Входим, — Громов не задавал вопросов — он отдавал приказы. — Но осторожно. Картографируйте каждый метр. Если пространство сузится до критического — немедленный выход.
Солнцев кивнул и медленно повёл аппарат вперёд. Стены расщелины сомкнулись вокруг «Пайсиса». Расстояние до боков сократилось до метра с каждой стороны. В свете прожекторов стало видно: поверхность скалы покрыта странным налётом — ни водоросли, ни минеральные отложения. Что-то другое, напоминающее слизь, но более плотное. И этот налёт светился — слабо, почти незаметно. Но при выключенных прожекторах свечение становилось отчётливым.
— Бактериальные колонии, — предположила Вера, делая снимок через иллюминатор. — Хемосинтезирующие организмы, питающиеся химической энергией от геотермальных источников, как у «чёрных курильщиков» в океане. Только здесь они покрывают всё сплошным ковром.
Тоннель шёл почти горизонтально метров пятьдесят, потом начал расширяться. Высота потолка выросла до пяти метров, ширина — до четырёх. Пространство превратилось в настоящий подземный коридор, уходящий в темноту. Температура продолжала расти: шесть целых восемь десятых — семь градусов. Для Байкала это была аномалия. Для глубоководной пещеры — почти тропики.
На глубине тысяча триста десять метров тоннель раздвоился. Две одинаковые расщелины, уходящие в разных направлениях: одна влево и вниз, вторая вправо и слегка вверх.
— Стоп! — Громов помолчал, явно совещаясь с кем-то на базе. — Берём правое ответвление. Левое помечаем маркером для следующего погружения. И ведите подробную карту, чёрт возьми. Не хочу, чтобы вы заблудились там.
Солнцев установил на развилке автономный радиомаяк — небольшое устройство, которое крепилось к скале магнитами и отправляло слабый ультразвуковой сигнал. Потом аппарат повернул направо.
Крестовский записывал всё в блокнот: азимут, глубина, особенности стен, температура. Цифры складывались в картину, которую он не мог до конца понять. Почему тоннели такие ровные? Почему температура растёт именно здесь, а не в других частях Байкала?
Правый тоннель шёл километра полтора, несколько раз меняя направление — то поднимаясь, то опускаясь. Дважды они проплывали мимо боковых ответвлений — узких расщелин, уходящих куда-то вглубь массива. Маяки ставились на каждом повороте. Сонар рисовал карту, но она получалась странной: слишком много тупиков, слишком много петель и переходов. Это был не один тоннель. Это был лабиринт.
— Тысяча четыреста метров, — голос Солнцева звучал напряжённо. — Мы уже ниже основного дна Байкала. Это значит, система пещер уходит в фундамент рифтовой долины — в породы возрастом миллионы лет.
Баландин по рации что-то бормотал о тектонических процессах и выщелачивании известняков. Но Крестовский его не слушал. Он смотрел на стену слева от иллюминатора. Там, в свете прожектора, были видны новые борозды — те же параллельные линии, глубокие, словно прорезанные в камне. Четыре полосы на расстоянии тридцати сантиметров друг от друга. Когти. Что-то с когтями проплывало здесь — часто, судя по количеству следов.
— Вы видите это? — прошептала Вера, и Крестовский понял, что она смотрит на то же самое. — Следы свежие. Налёт на них тоньше, чем на остальной поверхности. Это было здесь недавно. Может, неделю назад. Может, вчера.
В аппарате стало душно, хотя система вентиляции работала исправно. Крестовский поймал себя на мысли, что всматривается в темноту впереди, ожидая увидеть там движение. Что-то большое, с когтями, способное царапать базальт.
Тоннель снова раздвоился. Потом ещё раз. Маяков оставалось всё меньше, а карта становилась всё запутаннее. На глубине тысяча четыреста пятьдесят метров они проплыли мимо бокового хода, из которого шло течение — слабое, но заметное. Тёплая вода выходила из глубины, поднималась вверх.
— Геотермальный источник, — Вера направила туда камеру. — Активный, судя по температуре. Восемь градусов на выходе. Это объясняет, почему здесь может существовать жизнь: тепло, минералы, химическая энергия — целая экосистема, независимая от солнечного света.
Но Крестовского интересовало другое. Он попросил Солнцева остановиться и направить прожекторы прямо в боковой тоннель. Свет проник метров на двадцать, высветив стены, пол и нечто ещё — объекты. Странные образования на дне тоннеля: округлые, размером с баскетбольный мяч. Штук десять, может быть, больше, лежали группой у стены.
— Что это? — Солнцев прищурился, всматриваясь. — Конкреции? Минеральные отложения?
— Подведи ближе. — Крестовский чувствовал, как колотится сердце. — Мне нужно разглядеть получше.
Аппарат осторожно развернулся и зашёл в боковой тоннель. Объекты стали чётче. Не конкреции. Поверхность была слишком гладкой, почти органической. Цвет — грязно-белый, с сероватыми разводами. Форма — эллипсоид, вытянутый с одного конца.
— Яйца. Это были яйца.
— Манипулятор, — Крестовский едва узнал собственный голос. — Возьми образец. Одно, самое маленькое.
— Вы уверены? — Вера смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Если это действительно яйца, мы можем потревожить…
— Образец, — повторил Громов по рации. — Именно за этим мы здесь.
Солнцев вздохнул и активировал манипулятор. Металлическая рука выдвинулась из корпуса аппарата, её захваты осторожно сомкнулись вокруг одного из яиц — самого маленького, размером с грейпфрут. Яйцо поддалось легко, оторвавшись от камня с тихим хлопком. Внутри него что-то плеснуло.
В ту же секунду сонар завыл — резкий, пронзительный сигнал, от которого заложило уши.
— Объект! — крикнула Вера. — Крупный! Движется быстро! Расстояние пятьдесят метров и сокращается!
Солнцев рванул рычаги на себя, давая полный газ. Аппарат дернулся вперёд, манипулятор втянулся обратно, прижимая добычу к корпусу. В свете прожекторов метнулась тень — огромная, длинная, двигающаяся змеиными изгибами.
— Выходим! — рявкнул Громов. — Немедленно выходим из пещеры!
Но тоннель был узким, повороты — резкими. Солнцев вёл аппарат на пределе возможностей, лавируя между стенами. Позади в темноте что-то двигалось. Сонар показывал: объект следует за ними, держась на расстоянии тридцать-сорок метров. Не атакует. Просто следует.
Первый маяк. Второй. Развилка. Направо, вверх. Температура падает: семь градусов, шесть, пять. Они возвращаются к выходу. Но объект не отстаёт.
На развилке, где они поворачивали в правый тоннель, Солнцев резко развернул камеру назад. На секунду, всего на долю секунды, в свете прожектора появилось нечто: тело толщиной с нефтяную бочку, покрытое пластинами тёмного цвета; С-образный изгиб, как у плывущей змеи; и глаз — огромный, размером с тарелку, отразивший свет зеленоватым, почти фосфоресцирующим блеском.
Потом свет погас. Солнцев выключил задний прожектор, концентрируясь на управлении. Аппарат вырвался из тоннеля в открытую воду на глубине тысяча двести метров. Сонар показал: объект остановился у выхода из расщелины. Не преследует дальше. Просто стоит там, в темноте, словно охраняя вход.
Никто не произнёс ни слова всю дорогу на поверхность. Только когда над головой забрезжил свет, Крестовский разжал руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. В контейнере манипулятора лежало яйцо. Внутри него что-то шевелилось.
Яйцо поместили в специальный резервуар с байкальской водой, поддерживая температуру семь градусов — ту, что была в пещере. Вера не отходила от него всю ночь, делая замеры каждые полчаса, фотографируя под разными углами, записывая малейшие изменения. Скорлупа оказалась кожистой, эластичной, толщиной около трёх миллиметров. Внутри что-то определённо двигалось: слабые толчки, едва заметная пульсация. Жизнь. Неизвестная, древняя жизнь, поднятая с глубины полутора километров.
Крестовский так и не смог уснуть. Он просидел до утра в импровизированной лаборатории, глядя на мутноватую воду в резервуаре. В голове крутились образы увиденного: гигантский глаз, отражающий свет прожектора; змеиное тело, исчезающее в темноте. Что это было? Рептилия? Рыба? Что-то промежуточное, эволюционировавшее миллионы лет в изоляции глубинных пещер? И сколько их там, в лабиринте тоннелей под дном Байкала?
Утром Громов собрал всех в бывшем кабинете директора завода. На столе лежали распечатанные кадры с камер аппарата: десятки чёрно-белых фотографий, выхватывающих из темноты фрагменты чего-то невозможного. Вот стена с бороздами от когтей, вот группа яиц на дне бокового тоннеля, вот размытый силуэт существа, преследовавшего их, а вот самый чёткий снимок — крупный план глаза.
— Я консультировался с палеонтологами в Москве, — Громов говорил спокойно, но Крестовский видел напряжение в его позе. — Показывал им это. Неофициально, разумеется. Мнения разделились. Одни говорят, что это может быть крупная форма байкальского бычка-подкаменщика — мутант, выросший до аномальных размеров из-за особых условий в пещере. Другие… другие вспоминают мозазавров.
— Мозазавры вымерли шестьдесят шесть миллионов лет назад, — Баландин покачал головой. — Вместе с динозаврами. А Байкалу всего двадцать пять миллионов. Цифры не сходятся.
— Если это рифтовая зона… — Вера подошла к карте на стене, — то разлом может уходить гораздо глубже, чем мы думаем — в породы палеогенового периода. Пятьдесят миллионов лет назад здесь было море — древнее, тёплое море, которое соединялось с океаном. Потом тектонические процессы изолировали водоём — он превратился в озеро. Но что если часть морской фауны сохранилась в глубинных пещерах, связанных с подземными водами, с геотермальными источниками?
— Реликтовая биосфера, — прошептал Крестовский. — Капсула времени. Виды, которые вымерли везде, но здесь, в уникальных условиях, смогли выжить и продолжить эволюцию.
Громов кивнул и достал из папки ещё одну фотографию. Крестовский её не видел — значит, снята она была не их камерами. Старый, выцветший снимок, датированный 1959 годом. На нём — фрагмент кости, огромной, явно не рыбьей, с характерными отростками и впадинами.
— Это нашла геологическая партия двадцать три года назад, — Громов постучал пальцем по снимку. — На глубине девятьсот метров, в районе Ушканьих островов. Подняли драгой вместе с пробами грунта. Кость отправили на анализ в Ленинград, в Зоологический институт. Заключение было странным: структура костной ткани не соответствовала ни одному известному виду. Возраст невозможно определить точно, но порода, в которой она лежала, датируется миоценом — десять-пятнадцать миллионов лет. Кость признали аномалией, списали на ошибку датировки и убрали в архив.
— Где она сейчас? — Крестовский чувствовал, как пересыхает горло.
— Утеряна. Официально — утрачена при переезде фондов в 1967 году. Неофициально… — Громов пожал плечами. — Кто-то решил, что некоторые находки лучше держать подальше от глаз общественности.
Баландин закурил, нервно затягиваясь. Вера продолжала изучать карту пещерной системы, составленную по данным сонара. Крестовский смотрел на фотографию глаза и думал о том, что где-то там, в километре с лишним под водой, в абсолютной темноте и холоде, существует мир, о котором никто не подозревает. Мир, который существовал миллионы лет, пока на поверхности рождались и гибли цивилизации.
— Второе погружение послезавтра, — объявил Громов. — Та же команда, но другой маршрут: левое ответвление на первой развилке. Нужно понять масштаб системы, найти основные камеры, источники тепла и, если возможно… — он помолчал, — найти взрослую особь. Мёртвую или живую — неважно. Нам нужны доказательства.
Крестовский хотел возразить, сказать, что они уже видели взрослую особь, что она преследовала их, что лезть туда снова — безумие. Но промолчал, потому что часть его, научная, любопытная часть, хотела вернуться, хотела узнать правду.
День прошёл в подготовке: проверяли оборудование, планировали маршрут, изучали карты. Вечером Баландин снова пришёл с коньяком, но на этот раз они пили молча, глядя в окно на тёмную гладь Байкала. Где-то там, под поверхностью, в пещерах и тоннелях, жило что-то древнее и чужое. Что-то, что охраняло свои яйца и помнило времена, когда людей ещё не существовало.
Ночью Крестовский проснулся от крика. Выбежав в коридор, он увидел Веру, стоящую в дверях лаборатории. Она была бледной, рука дрожала, указывая на резервуар с яйцом. Скорлупа треснула. Длинная трещина шла от одного конца к другому, из неё сочилась мутная жидкость. А внутри, в слабом свете настольной лампы, что-то шевелилось. Что-то маленькое, с удлинённым телом и крошечными лапками. Существо выбиралось наружу, медленно, неуклюже. Его кожа блестела, покрытая слизью.
Крестовский подошёл ближе, не в силах оторвать взгляд. Детёныш — а это был именно детёныш — был сантиметров десять в длину. Тело змеевидное, но с четырьмя короткими конечностями. Голова треугольная, с крошечными гребешками. И глаза — огромные для такого размера, занимающие треть головы: тёмные, с вертикальными зрачками. Существо открыло пасть, показав ряд мелких, острых, как иглы, зубов, и издало звук — тонкий, высокий, почти ультразвуковой писк. Зов? Предупреждение?
— Это рептилия, — прошептала Вера, судорожно делая снимки. — Но не совсем. Смотрите на конечности. Они больше похожи на ласты, приспособленные для плавания. И жабры. Господи, у него есть наружные жабры, как у аксолотля. Переходная форма — между рептилиями и рыбами. Или… или что-то совершенно отдельное. Отдельная ветвь эволюции, которая развивалась параллельно всему, что мы знаем.
Детёныш выполз из остатков скорлупы и застыл на дне резервуара. Его грудная клетка поднималась и опускалась. Дышал. Жабры трепетали, крошечные лапки скребли по стеклу. Он искал выход или мать.
Крестовский подумал о взрослой особи, которую они видели в пещере, о гигантском глазе, следившем за их аппаратом, о том, как это существо остановилось у выхода из расщелины, не преследуя дальше. Охраняло ли оно территорию или защищало кладку?
— Мы взяли её яйцо, — сказал он тихо. — Мы проникли в её дом и украли детёныша. И она знает. Она видела нас.
Громов, вошедший следом за Баландиным, смотрел на существо в резервуаре с нечитаемым выражением лица.
— Это меняет планы, — сказал он наконец. — Второе погружение откладывается. Сначала изучим это, а потом решим, стоит ли возвращаться в пещеры.
Но Крестовский знал: не вернуться они не смогут. Потому что теперь вопрос стоял не просто об открытии нового вида. Теперь речь шла о понимании того, что скрывается в глубинах Байкала, о том, какие ещё тайны хранит священное море в своих подводных лабиринтах.
Детёныш в резервуаре снова издал тонкий писк. И где-то далеко, в темноте под километром воды, что-то могло услышать этот зов.
Детёныш прожил три дня. Вера пыталась кормить его мелкими байкальскими бокоплавами, измельчённой рыбой, даже специально приготовленной питательной смесью. Существо отказывалось от всего, становясь всё слабее. На третье утро оно лежало на дне резервуара неподвижно, только жабры слабо шевелились. К вечеру перестали и они.
Вера плакала, когда доставала крошечное тело из воды. Крестовский молчал, глядя на мёртвого детёныша. Они не знали, чем его кормить, не знали, какая температура нужна, какое давление, какой состав воды. Вытащили из естественной среды и погубили.
Громов распорядился законсервировать тело в формалине для дальнейших исследований. Но решение о втором погружении осталось в силе. Более того, оно стало срочным. Москва требовала результатов: живых образцов, доказательств. Фотографий было недостаточно. Нужны были кости, ткани, ДНК. Нужно было понять, с чем они столкнулись.
Погружение назначили на следующее утро. Та же команда — Крестовский, Вера, Солнцев. Но на этот раз маршрут был другим: левое ответвление на первой развилке, то, которое уходило вниз. Сонарное сканирование показывало, что там в глубине находится большая полость, возможно, главная камера всей пещерной системы. Именно туда они и направлялись.
Спуск начался в семь утра. Байкал встретил их штормовым ветром и двухметровыми волнами — редкость для августа, но озеро славилось непредсказуемой погодой. Катер качало, «Пайсис» спускали на воду с трудом. Солнцев ругался сквозь зубы, борясь с управлением. Но как только аппарат ушёл под воду, всё успокоилось: только мерное гудение двигателей и тишина глубины.
Сто метров, двести, пятьсот. Знакомый маршрут. Мимо стены с бороздами от когтей, мимо косяка светящихся рыб, которые на этот раз держались поодаль, словно чувствуя что-то.
На глубине тысяча двести сорок метров показалась расщелина — вход в подводный лабиринт. В свете прожекторов зеленоватый налёт на стенах светился ярче, чем в прошлый раз. Или им так казалось?
— Температура шесть целых шесть десятых, — Вера следила за приборами. — Выше, чем было. Термальная активность усилилась. Возможно, произошёл выброс горячей воды из глубинного источника.
Аппарат вошёл в расщелину, и стены сомкнулись вокруг. Та же теснота, тот же зеленоватый свет. Первая развилка. Маяк на месте — его слабый ультразвуковой сигнал отчётливо слышен в динамиках. Солнцев повернул налево, в тоннель, который они ещё не исследовали. Сразу стало понятно: этот путь отличается от правого. Тоннель шёл круто вниз, градусов по тридцать. Стены были шире — метров пять в диаметре. Потолок терялся в темноте. И температура росла быстрее: семь градусов, семь целых пять десятых, восемь.
На глубине тысяча пятьсот метров показалась первая боковая расщелина — из неё бил настоящий гидротермальный источник: струя горячей воды, несущая облака минеральных частиц. Термометр показал тринадцать градусов на выходе.
— «Чёрный курильщик»! — прошептала Вера, направляя камеру. — В миниатюре, но настоящий. Смотрите, на краях — отложения сульфидов меди и железа. Вокруг… Господи, вокруг растут бактериальные маты!
Действительно, вокруг источника стены были покрыты толстым слоем чего-то похожего на вату: белые, желтоватые, местами оранжевые образования, колышущиеся в слабом течении. Бактериальные колонии, питающиеся химической энергией сероводорода и метана — основа пищевой цепи глубинной экосистемы. А где есть основа пищевой цепи, там есть и хищники.
Сонар запищал на глубине тысяча шестьсот метров. Множественные цели, движущиеся объекты.
— Расстояние восемьдесят метров и сокращается.
— Опять они.
Солнцев вжал рукоять управления.
— Приготовиться к маневрам.
В свете прожекторов метнулись тени. На этот раз их было больше — штук пятнадцать, может быть, двадцать. Средние по размеру, метра два в длину. Двигались стаей, окружая аппарат. Крестовский прильнул к иллюминатору, пытаясь разглядеть детали. Это были те же существа, что они видели в первое погружение, только меньше. Молодые особи? Вытянутое тело, покрытое чешуёй или пластинами тёмно-серого цвета; длинный хвост с гребнем; четыре конечности-ласты; голова клиновидная, с костными выростами; и глаза — огромные, светящиеся изнутри зеленоватым светом.
Существа не атаковали. Они кружили вокруг «Пайсиса», держась на расстоянии пяти-шести метров, изучая. Любопытство? Территориальное поведение? Крестовский видел, как открываются и закрываются их пасти с рядами острых зубов, приспособленных для разрывания плоти. Хищники. Определённо хищники.
— Продолжаем движение, — Громов по рации звучал напряжённо. — Медленно, без резких маневров. Не провоцируйте их.
Солнцев осторожно повёл аппарат вперёд. Стая последовала, поддерживая дистанцию. Странный кортеж двигался по тоннелю: жёлтый батискаф в окружении тёмных змеевидных теней. Минут через пять существа вдруг синхронно развернулись и исчезли в боковом ответвлении, словно получив какой-то сигнал.
— Они нас пропустили, — Вера выдохнула. — Оценили и решили, что мы не представляем угрозы.
— Или не представляем интереса как добыча, — добавил Солнцев. — Слишком большие, слишком твёрдые. Не стоит усилий.
Тоннель расширялся. На глубине тысяча семьсот двадцать метров — это было уже глубже самой глубокой точки Байкала — стены внезапно разошлись. Сонар показал открытое пространство. Большое открытое пространство.
Солнцев вывел аппарат из тоннеля, и прожектора осветили зал. Пещера была огромной: метров сто в длину, пятьдесят в ширину, высота потолка — метров тридцать, может быть, больше. Дно покрыто осадочными породами и теми же странными округлыми объектами — яйцами. Их были сотни, разбросанных по всей площади пещеры. Некоторые уже с трещинами, некоторые целые, а между ними медленно ползали детёныши — маленькие копии взрослых существ, которые окружали их в тоннеле.
— Это гнездовье, — прошептал Крестовский. — Коллективное гнездовье. Весь вид собирается здесь для размножения. Как лососи идут на нерест, как морские черепахи выползают на определённые пляжи.
Но самое поразительное было не это. В дальнем конце пещеры, там, где потолок опускался почти до самого дна, лежало нечто огромное. Скелет. Частично занесённый осадочными породами, но отчётливо видимый: двадцать метров в длину, может быть, больше. Череп размером с легковой автомобиль. Рёбра, образующие арку над позвоночником. Конечности с мощными костями, приспособленными для плавания.
Солнцев медленно подвёл аппарат ближе. Кости были древними, покрытыми минеральными отложениями, местами проросшими бактериальными матами. Но сохранность поразительная: холодная вода и отсутствие кислорода законсервировали останки.
— Мозазавр, — голос Баландина по рации дрожал. — Это чёртов мозазавр. Тилозавр, судя по строению черепа. Они вымерли в конце мелового периода, шестьдесят шесть миллионов лет назад. Но это… это невозможно. Байкалу двадцать пять миллионов лет.
— Рифтовая зона, — Крестовский не мог оторвать взгляда от скелета. — Разлом уходит в древние породы. Возможно, эта пещерная система существовала ещё до образования Байкала — связана с подземными водами, с древним морем, которое было здесь миллионы лет назад. И когда море исчезло, некоторые виды остались, выжили в изоляции, продолжили эволюцию.
Вера навела камеру на череп. В глазницах размером с блюдца отражался свет прожектора. Зубы длиной с человеческую ладонь. Это был хищник. Высший хищник доисторического моря.
И тут сонар снова завыл. Один объект, очень крупный, движется из бокового тоннеля. Скорость — пятнадцать узлов.
— Уходим! — рявкнул Громов. — Немедленно!
Но было поздно. В боковом тоннеле появилось существо — взрослая особь, полноразмерная. Она была огромной: метров двенадцать в длину, толщиной с грузовой контейнер. Тело покрытое тёмными пластинами, отражающими свет прожекторов металлическим блеском; длинный хвост с зазубренным гребнем; четыре мощных ласты; и голова — треугольная, с костными выростами и шипами, с пастью, полной зубов размером с кинжалы.
Существо застыло у входа в пещеру. Его глаза — размером с баскетбольный мяч каждый — устремились на аппарат. Зелёный, фосфоресцирующий свет — холодный, оценивающий. На боку у существа Крестовский заметил шрамы: глубокие, параллельные борозды, старые раны, давно зажившие — от когтей. От когтей такого же существа. Они дрались между собой — за территорию, за самок, за право размножаться.
Существо медленно поплыло вперёд. Его движения были плавными, гипнотизирующими. Оно приближалось к аппарату, и Солнцев судорожно дёргал рычаги, но развернуться в тесной пещере было некуда. А потом существо остановилось метрах в десяти от «Пайсис», просто зависло в воде, глядя на них. Секунда, две, десять… И медленно, очень медленно развернулось и уплыло обратно в тоннель, из которого появилось, пропуская их.
Всю обратную дорогу на поверхность никто не произнёс ни слова. Крестовский сидел, уставившись в иллюминатор, где темнота постепенно светлела, переходя из чёрной в тёмно-синюю, потом в голубую. Он всё ещё видел перед собой те глаза — огромные, светящиеся, разумные. Да, именно разумные. Существо оценило их, приняло решение и пропустило — не из страха (оно было слишком большим, чтобы бояться металлического пузыря с людьми внутри), а из чего-то другого: из понимания, что они не угроза его потомству, или просто из любопытства к чужакам, впервые проникшим в его мир.
Продолжение следует...