«Ослов и учёных — в центр!»
Пустыня к югу от Каира, июль 1798 года. На горизонте — тысячи мамлюкских всадников. Лучшая кавалерия Востока, сабли поверх шёлковых халатов, лошади в золотой сбруе. Они мчатся на французские каре — плотные прямоугольники пехоты, ощетинившиеся штыками.
И в этот момент по строю летит команда: «Ослов и учёных — в центр каре!»
Не шутка. Боевой приказ. При каждой атаке мамлюков французские солдаты загоняли внутрь строя вьючных ослов — и рядом с ними, между повозками и боеприпасами, прятали штатских: инженеров, химиков, художников, натуралистов. Людей, которых никто в армии толком не понимал. И от которых будет больше толку, чем от всех тридцати восьми тысяч солдат вместе взятых.
Правда, об этом пока не знал никто — включая самого Наполеона.
Зачем полководцу понадобились профессора
Когда Наполеон Бонапарт отплывал из Тулона в мае 1798 года, на борту четырёхсот кораблей находились около 38 тысяч солдат. И 167 учёных.
Математики. Инженеры. Химики. Натуралисты. Геологи. Зоологи. Художники. Даже поэт и музыковед.
Средний возраст — 25 лет. Тридцать шесть — вчерашние студенты, только что из Политехнической школы.
Куда плывут — не знал почти никто. Секретность была абсолютной: официально флот готовился к вторжению в Англию. Молодой инженер Эдм-Франсуа Жомар поднимался на борт с чемоданом приборов и понятия не имел, что через месяц будет обмерять пирамиды в Гизе. Солдаты на палубе косились на штатских с нескрываемым раздражением — зачем на войну тащить людей с циркулями?
Подбором учёных занимались трое доверенных лиц Наполеона: математик Гаспар Монж, химик Клод-Луи Бертолле и молодой математик Жозеф Фурье. Они лично обошли парижские лаборатории и кафедры. Некоторых приглашённых буквально вытаскивали из-за рабочих столов, обещая научное приключение века.
Официальная версия: изучить древнюю цивилизацию, которую в Париже ставили вровень с Грецией и Римом.
Реальная цель была грубее. Наполеон хотел перерезать британские торговые пути в Индию, захватить Египет — который формально принадлежал Османской империи, а реально управлялся мамлюками — и ударить по британскому господству в Средиземноморье. Чистая геополитика.
Но Наполеон был достаточно умён, чтобы заложить запасной вариант. Он как-то написал: «Истинные завоевания — единственные, о которых не приходится жалеть, — это завоевания невежества». Красивая фраза. И расчётливая: даже если военная авантюра провалится, науку можно предъявить Парижу как трофей.
Он не ошибся. Только совсем не так, как планировал.
Десять дней от триумфа до катастрофы
Первые недели шли как по нотам.
1 июля французы высадились у Александрии и взяли город за сутки. Через три недели разгромили мамлюков в Битве при пирамидах — той самой, где Наполеон якобы произнёс: «Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид». Документально фраза не подтверждена — её записал мемуарист много лет спустя. Но она настолько в духе Бонапарта, что стала неотъемлемой частью легенды.
Каир пал. Французы праздновали.
А через десять дней адмирал Нельсон обнаружил французский флот в бухте Абукир.
И уничтожил его.
Из тринадцати линейных кораблей уцелели единицы. Флагман «Ориент» взорвался и затонул — а с ним на дно ушли и трюмы транспорта «Патриот», набитые научным оборудованием экспедиции. Приборы, инструменты, измерительная аппаратура — всё оказалось на морском дне.
Армия Наполеона застряла в Египте. Без подкрепления. Без связи с Парижем. Без возможности вернуться.
Дальше — хуже. Восстание в Каире, во время которого учёные потеряли ещё часть оборудования. Попытка пробиться в Сирию — провал. Осада крепости Акко — позорная неудача. Чума в войсках. Дизентерия. Солдаты гибнут не от сабель мамлюков, а от болезней и сорокаградусной жары.
В августе 1799-го Наполеон тайно бежит во Францию. Бросает армию. Оставляет генерала Клебера расхлёбывать последствия. Клебера заколет фанатик через год. Его сменит генерал Мену, который в сентябре 1801-го подпишет капитуляцию.
Три года. Десятки тысяч погибших. Полный военный провал.
Но учёные работали всё это время.
Человек, который умел всё
Когда на дно Абукирской бухты ушло почти всё научное оборудование экспедиции, у 167 учёных должна была, по логике вещей, опуститься не только аппаратура, но и руки.
Вместо этого на сцену вышел Николя-Жак Конте.
Наполеон называл его «человеком с универсальным умом, вкусом и гением, способным создать искусства Франции посреди Аравийской пустыни». И это не комплимент — это описание реальности. Конте — тот самый изобретатель современного графитового карандаша — в Египте превратился в человека-фабрику. Он мастерил хирургические инструменты для врачей. Инженерное оборудование для картографов. Ветряные мельницы для армии. Штампы для чеканки монет. Печатные станки. Телескопы. Всё — из подручных материалов, посреди пустыни.
Благодаря Конте учёные получили то, без чего наука мертва: инструменты. И работа пошла.
Уже в августе 1798 года, через месяц после высадки, Наполеон учредил в Каире Институт Египта — по образцу парижского Института Франции. Президент — Монж. Вице-президент — Бонапарт, который обожал числиться в научных организациях. Институт разместили во дворце Хасан-Кашиф на окраине Каира, с библиотекой, лабораториями, мастерскими и собственной типографией, которая печатала арабским шрифтом — для местного населения это было в новинку.
Четыре секции: математика, физика, политическая экономия, литература и искусства. Задача — исследовать всё. Монж между делом дал научное объяснение миражу. Натуралист Жоффруа Сент-Илер описывал нильских рыб. Ботаник Алир-Рафно Делиль собирал гербарий. Инженеры обмеряли пирамиды и снимали топографические карты.
При каждой атаке мамлюков солдаты ворчали: «Ослов и учёных — в центр!» Из 167 человек погибнут 34 — от чумы, дизентерии, в стычках.
Но они не остановились.
Аристократ с карандашом
Один из этих людей заслуживает отдельного кадра.
Доминик Виван Денон. Аристократ, дипломат, автор фривольных романов, художник-любитель, друг Жозефины Богарне. Ему 51 год — он старше большинства генералов экспедиции. Едет в Египет по собственной воле и превращается там в одержимого исследователя.
Денон напросился в отряд генерала Дезе, который преследовал мамлюков вверх по Нилу. Пока солдаты воевали, Денон рисовал. Колоссы Мемнона. Храм Хатхор в Дендере. Руины Фив. Он работал быстро, яростно, часто под огнём. Возвращался в лагерь за полночь и при свете факелов дорисовывал по памяти детали колонн и барельефов.
Когда Наполеон в 1799-м тайно покинул Египет, Денон уплыл с ним. И уже в 1802 году выпустил «Путешествие в Нижний и Верхний Египет» — книгу, в которой было больше иллюстраций, чем в любом другом издании того времени.
Бестселлер. Мгновенный триумф.
Европа впервые увидела египетские памятники не в виде туманных описаний путешественников, а в подробных, точных рисунках: Сфинкса, наполовину засыпанного песком, храмы с колоннами толщиной в три обхвата, иероглифы, которые никто не мог прочитать, но от которых невозможно было отвести глаз.
Французы как будто забыли, что Наполеон проиграл в Египте войну. Зато увидели, что он открыл им целую цивилизацию.
900 медных досок и 22 тома
Но Денон был лишь разведчиком.
Настоящая работа развернулась после возвращения учёных во Францию в 1801–1802 годах. Наполеон, уже ставший Первым консулом, приказал: опубликовать всё. Идея, впрочем, родилась ещё в Египте — уже в ноябре 1798 года Фурье начал собирать материалы со всех секций Института.
Так началась работа над «Описанием Египта» — Description de l'Égypte.
Полное название звучит так торжественно, что само по себе является памятником эпохи: «Описание Египта, или Собрание наблюдений и исследований, сделанных в Египте во время экспедиции французской армии, опубликованное по приказу Его Величества Императора Наполеона Великого».
Работа растянулась на двадцать лет. С 1809 по 1828 год.
22 тома. 9 — текста, 13 — иллюстраций и карт. Более 800 гравюр на медных досках, более 3000 отдельных изображений. Три тома иллюстраций были такого формата, что в высоту превышали метр — чтобы вместить египетские храмы в натуральных пропорциях.
И здесь снова Конте. Перед граверами стояла проблема: на огромных пластинах нужно было вручную заштриховать небо — безоблачное египетское небо, которое занимало иногда половину листа. Одна такая пластина вручную требовала месяцев работы. Конте изобрёл гравировальную машину, которая наносила ровные параллельные линии с переменной глубиной и толщиной — от тёмного зенита к бледному горизонту. Работа над фоном одной пластины сократилась с месяцев до двух-трёх дней. К сожалению, Конте умер в 1805-м и не дожил до выхода даже первого тома.
Книга делилась на три части. «Древности» — больше половины: храмы, пирамиды, барельефы, попытки выстроить хронологию (безуспешные — иероглифы ещё не расшифрованы). «Естественная история» — флора, фауна, геология. «Современное состояние» — демография, экономика, ремёсла Египта начала XIX века.
Наполеон хотел, чтобы всё вышло при нём. Но публикация тянулась мучительно. Когда его свергли в 1814-м, Людовик XVIII не стал останавливать проект. Египет был делом национальной гордости — независимо от того, кто сидит на троне. Последние тома с картами вышли в 1828-м: их публиковали последними, потому что карты по-прежнему считались военной тайной.
На момент завершения это была самая большая книга, когда-либо напечатанная в мире.
Около двадцати зданий, зарисованных французами, сегодня не существуют. Единственное, что от них осталось, — эти гравюры.
Камень, который молчал 23 года
А теперь — к тому чёрному камню, из-за которого едва не сожгли все записи экспедиции.
В середине июля 1799 года — источники расходятся: то ли 15-го, то ли 19-го числа — французские солдаты укрепляли форт Жюльен у города Розетта. Разбирали старую стену. Кирка ударила в что-то очень твёрдое.
Из песчаника вытащили тяжёлую плиту тёмного гранодиорита — почти метр в высоту, три четверти метра в ширину, весом больше 700 килограммов. Одна сторона отполирована, и на ней — три полосы текста.
Лейтенант Пьер-Франсуа Бушар, руководивший работами, сразу понял: это что-то важное.
На камне было три типа письма. Сверху — древнеегипетские иероглифы (частично повреждены). В середине — демотическое письмо, упрощённый скрипт повседневного Египта. Внизу — древнегреческий, который читался без труда: указ 196 года до нашей эры в честь фараона Птолемея V.
Находку доставили в Каир, в Институт. Учёные тут же сделали оттиски и копии и опубликовали новость в экспедиционной газете «Courrier de l'Egypte». Надежда была огромная: если все три текста говорят одно и то же, то греческий — ключ к иероглифам.
Но в 1801-м пришлось отдавать трофеи.
«Вы тоже сожжёте библиотеку в Александрии»
Когда генерал Мену подписал капитуляцию, британский генерал Хатчинсон потребовал всё: артефакты, коллекции, записи, рисунки. Всё — собственность Британской Короны.
Натуралист Этьен Жоффруа Сент-Илер — ему двадцать девять, он провёл три года в пустыне, потерял товарищей от чумы, собрал коллекции, которые считал делом жизни — отказался подчиниться. Он заявил британцам прямо: если они заберут научные материалы, он уничтожит всё собственными руками. И добавил: «Вы ищете славы? Вы её получите. История запишет, что вы тоже сожгли библиотеку в Александрии».
Угроза подействовала. Хатчинсон отступил — частично. Камень забрали. Крупные артефакты — тоже. Генерал Мену пытался объявить Розеттский камень личной собственностью, но его заставили отдать. На камне позже выбьют надпись: «Захвачен в Египте британской армией в 1801 году».
Но записи, рисунки, чертежи, гербарии, зоологические зарисовки — всё это осталось у французов. Учёные увезли их на родину, кое-что протащив мимо британского контроля в личном багаже.
Камень уехал в Лондон, в Британский музей, где стоит до сих пор. Египет регулярно требует его вернуть. Безуспешно.
Но французы сохранили копии. И именно по этим копиям молодой француз Жан-Франсуа Шампольон будет биться над дешифровкой следующие двадцать лет.
«У меня получилось!» — и обморок на пять дней
Шампольон родился в 1790 году. В одиннадцать лет познакомился с Жозефом Фурье — тем самым математиком из Египта, который теперь служил префектом департамента Изер. Фурье показал мальчику древности. Шампольон был потрясён.
К шестнадцати годам он владел латынью, греческим, древнееврейским, арабским и коптским — последним живым потомком древнеегипетского языка. И объявил: он расшифрует иероглифы.
Задача казалась невозможной. Веками европейцы были уверены: иероглифы — это чистые символы. Каждый знак передаёт идею, образ. Не звук. Не букву.
Шампольон пошёл другим путём. Он выучил коптский до полного совершенства и нащупал ключевую догадку: коптский — это поздний египетский, записанный греческими буквами. Значит, через коптский можно услышать, как звучал древний язык.
Он работал с копиями Розеттского камня и другими надписями. Его особенно занимали картуши — овальные рамки, в которых, предположительно, записывались имена фараонов. Если имена — значит, они должны звучать. А если звучать — значит, хотя бы часть знаков передаёт звуки, а не только идеи.
Он сравнивал. Сопоставлял. Пробовал комбинации. Заходил в тупик. Начинал заново.
14 сентября 1822 года — прорыв.
Он идентифицировал имена Рамсеса и Тутмоса в картушах. И понял главное: иероглифы — это не чистая символика. Это сложная система, в которой фонетические знаки переплетены с идеограммами. «Это система одновременно фигуративная, символическая и фонетическая — в одном и том же тексте, в одной и той же фразе, я бы сказал — почти в одном и том же слове», — напишет он позже.
Шампольон схватил бумаги и побежал к брату.
Ворвался в кабинет. Крикнул: «Je tiens l'affaire!» — «У меня получилось!»
И рухнул без сознания.
Это не метафора. Шампольон с юности страдал от обмороков — но этот был самым долгим. Он пролежал без сознания несколько дней.
27 сентября 1822 года он выступил с докладом в Академии надписей. Зал был набит. В аудитории сидел его главный конкурент — англичанин Томас Янг, который первым показал, что некоторые иероглифы могут быть фонетическими, но дальше не продвинулся.
Шампольон изложил систему. Зал взорвался аплодисментами.
Впервые за 1400 лет люди могли читать иероглифы.
Это была не просто научная новость — это была революция. Три тысячелетия египетской истории внезапно заговорили. Тексты фараонов. Религиозные гимны. Бытовые письма. Литература, погребённая в песках.
Шампольон доехал до Египта только в 1828 году. Читал надписи на стенах храмов вслух. Плакал от восторга. Но здоровье было подорвано. Умер в 1832-м, в 41 год.
Розеттский камень он так и не увидел вживую.
Работал только с копиями.
Египтомания и цена триумфа
После книги Денона и «Описания Египта» Европу накрыла египтомания.
Сфинксы на ножках мебели. Обелиски в дворцовых залах. Иероглифы на обоях. Севрский фарфор с египетскими сценами. Бронзовые змеи, обвивающие канделябры. Денон — ставший первым директором Лувра и основателем его египетской коллекции — заказывал мебель и украшения в египетском стиле. Так рождался стиль ампир — имперская эстетика Наполеона, в которой Египет стал визуальным кодом французского величия.
Вторая волна пришла в 1920-х, после открытия гробницы Тутанхамона. Египет хлынул в ар-деко — небоскрёб Крайслер, Cartier, голливудские фильмы про мумий. «Игла Клеопатры» стоит в Центральном парке Нью-Йорка.
Но за триумф заплатили не европейцы.
«Описание Египта» — не только научный подвиг. Это ещё и инструмент колониального нарратива. В предисловии Фурье писал: Египет — колыбель цивилизации, но сейчас он «погряз в варварстве». А значит, французское «вмешательство» было благодеянием.
Знакомая логика: мы пришли вас спасать. Мы вернём вам вашу же великую культуру.
Эдвард Саид, автор «Ориентализма», назвал «Описание Египта» «великим коллективным присвоением одной страны другой». И с ним трудно спорить. Розеттский камень — в Лондоне. Луксорский обелиск — в Париже. Бюст Нефертити — в Берлине. Европейские музеи полны египетских артефактов, которые никто не спрашивал разрешения забрать.
Собранные учёными данные впоследствии легли в основу французских экономических проектов по освоению Египта — и были взяты на вооружение египетскими администраторами середины XIX века.
Споры о репатриации не утихают.
Что осталось
Наполеон проиграл в Египте всё, что можно было проиграть.
Потерял флот. Потерял армию. Бежал, бросив солдат. Ни одна из военных целей не достигнута. Торговые пути Британии не перерезаны. Египет остался под контролем Османской империи, а потом — британцев.
Но 167 учёных сделали больше, чем 38 тысяч солдат.
Они заложили фундамент египтологии. Дали Европе ключ к забытой цивилизации. Распахнули дверь в три тысячи лет истории, которая до них была немой.
«Описание Египта» использовалось на протяжении всего XIX века. Карты, составленные французами, оставались самыми точными вплоть до начала XX-го. Рисунки стали единственными свидетельствами зданий, которых больше нет. А день, когда Шампольон разгадал иероглифы — 14 сентября 1822 года — значит для мировой истории больше, чем битва при пирамидах.
История любит парадоксы. Армия была разбита. Империя рухнула. Но идеи выжили.
Пирамида, которую Наполеон воздвиг в Египте, оказалась построена не из камня.
Она построена из знаний. И стоит до сих пор.
А как думаете вы: что важнее — военные победы или научные открытия? И стоило ли ради этих знаний отправлять армию в чужую страну?
Если я где-то ошибся — поправляйте, только с источником. Так интереснее.