Рабочая неделя текла, как медленная, предсказуемая река. Я занималась со своими «особенными» детьми, каждый из которых был целой вселенной со своими законами и звёздами. Вечера были священны: неизменный доклад маме (чем короче, тем лучше), болтовня с Олей, чтение — то художественное для души, то специальная литература, из-за которой Маркиз засыпал у меня на коленях от скуки. Маркиз… Мой главный собеседник. Мы часто сидели у окна, наблюдая, как зажигаются огни в панельных домах напротив, и «обсуждали» события дня. Он умел слушать, ворчать и даже философски мурчать и молчать, глядя в темноту. Бабушка нарекла его говоруном не зря. Он достался мне, трехлетним усатым наследником, вместе с квартирой и скромным счётом. И я была бесконечно благодарна за это наследство — за стены, пропитанные памятью, и за живое, пусть ворчливое, существо, которое всегда ждало меня дома. В свои девять лет (почти шестьдесят три по-человечески) он был мудрым старикашкой, который ценил покой выше всего.
Вечер четверга не предвещал никаких потрясений. На плите остывала мясная запеканка . Маркиз терся об ноги, напоминая об ужине. Наш маленький, отлаженный мир взорвал пронзительный звонок в домофон.
— Кто? — спросила я с недоумением. Никого не ждала.
— Ника! Открой! — Голос, который хотелось бы стереть из памяти, прорезал тишину. — Надо поговорить. Срочно!
Сердце ёкнуло, упав куда-то в пятки. Поля? С ней что-то?
Через минуту моё скромное жилище, пахнущее запеканкой и яблочным пирогом, заполнила тёмная, беспокойная энергия. Пространство коридора заполнил собой Глеб. Он был, как всегда, во всём чёрном — от кожаной куртки до взгляда. Иногда мне казалось, что это не просто цвет одежды, а оттенок его души.
— Вероника Валентиновна! Ника! — начал он без предисловий, словно продолжая разговор в своей голове. — Я за тобой… за вами. Сколько?
— И вам доброго вечера, Глеб Геннадьевич, — ответила я, скрестив руки на груди, создавая барьер. — Что «сколько»?
— Сколько хочешь за работу няней? На постоянку. С проживанием и остальными плюшками . Назови цифру.
— Нисколько. Мы это уже обсуждали. Ответ не изменился.
Он сделал шаг вперёд, и коридор стал ещё теснее. От него пахло весенним воздухом, дорогим, терпким парфюмом и чем-то металлическим — злостью.
— Не упрямься! Сколько? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Или… ты как все? Решила цену набить? Сломать меня? Так я согласен! Без твоих… мать твою, игр! Сколько?!
Последние слова он почти выкрикнул, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не страха, а гнева.
— Маму мою не трогайте! — выпалила я, и мой голос зазвенел, как натянутая струна. — Ещё раз повторяю! В последний раз! Работать на вас я не буду! И… прошу покинуть мою квартиру. Забудьте адрес. Номер я заблокирую. И ваши деньги… я их сейчас же верну. Мне они не нужны!
Мы стояли, сверля друг друга взглядом: он — разъярённый бульдог, я — взъерошенная, но непоколебимая кошка на своём пороге.
— Хорошо! — прошипел он так, что, казалось, заскрипели зубы. Вены на его смуглой шее вздулись, а кулаки сжались до побеления костяшек. — Я понял. Значит, будем решать вопрос иначе.
Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнули стенки. Я слышала, как его тяжёлые, торопливые шаги стихли внизу, а через мгновение из окна донёсся яростный рёв мотора и визг шин.
В коридоре остался тяжёлый шлейф его парфюма и витающее в воздухе невысказанное обещание мести. Я глубоко вздохнула.
— Вот… испортил аппетит, — сказала я пустому пространству, а затем Маркизу, который с неодобрением смотрел на дверь. Я распахнула на кухне форточку, чтобы выветрить этот запах чужой, агрессивной жизни, и тут же, с холодной яростью, через приложение банка вернула ему его деньги. Всё до копейки.
Но мысли о Поле не отпускали весь вечер. Как она там, в этой холодной крепости, с отцом-ураганом? Черным демоном? Бесчувственной скалой !
Я пыталась заглушить тревогу работой, погрузившись в планы для детей. Утром стало чуть легче. Понеслись привычные заботы : маленькие клиенты, их родители с надеждой в глазах, кабинет, заваленный игрушками, тестами, …
Вечер пятницы был для меня святым. Я освобождалась раньше и посвящала его дому и себе. Генеральная уборка под старые пластинки бабушки, стирка, готовка на выходные — ритуалы, которые отгораживали мой мир от суеты. Завтра — ярмарка, мама, вечером встреча с Олей. Мама уже присламо лист- заказ . Мы планировали с подругой гулять, наслаждаться ранней весной и жаловаться на жизнь за чашкой хорошего чая и куском тирамису.
Только я развесила последнее бельё на балконе, вдыхая свежий воздух, как снова — звонок. Нервы сразу натянулись.
— Кто? — спросила я уже с дурным предчувствием.
В ответ — всхлипы и сдавленный голос: «Ника!» Нажала кнопку домофона ,
потом рванула дверь. На площадке через минуту уже стоял Глеб, а в его огромных, неуклюжих руках, одетая в яркий желтый комбинезон, как птенчик, рыдала Поля.
— Никааа! — захлёбываясь слезами, громко всхлипывая , она потянула ко мне ручки, и что-то в груди у меня надорвалось.
— Что вы с ней сделали?! — вырвалось у меня, пока я принимала этот маленький, дрожащий комочек.
Глеб зыркнул на меня взглядом, в котором смешались ярость и беспомощность.
— Это всё ты!
Спорить с ним сейчас было бессмысленно. Я понесла Полю в комнату, прижимая к себе, шепча утешения. Маркиз, верный страж, тут же присоединился, мурлыча басом и тычась мордой в детские ручки. Поля, сквозь слёзы, уставилась на кота, и её рыдания пошли на убыль.
— Кушать хочешь, солнышко?
— Да-а… — всхлипнула она.
— Тогда поиграй с Маркизом, а я всё разогрею, — малышка кивнула, уже проводя ладошкой по пушистой спине.
Мы с Глебом прошли на кухню. Он стоял посредине, огромный и потерянный, сбрасывая куртку на стул.
— Видишь? — прошипел он, указывая большим пальцем в сторону комнаты.
— Вижу плачущего ребёнка, — холодно ответила я, доставая из холодильника кастрюлю с борщом и сковородку с котлетами. — Только в чём моя вина?
— В чём?! — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что я на мгновение опешила. — Ника… — он вдруг опустил голос, и в нём появилась хриплая, непривычная нота. — Прошу. Помоги. Ну что ты, не женщина что ли? Поля… она скучает. И… только ты её… понимаешь. Ника! Я не справляюсь! Понимаю, плохой из меня отец! Но… я люблю её, как это ни странно звучит! Пусть она появилась так… Да какая теперь разница! Я безумно рад, что она есть! Только… помоги! Умаляю!
Он смотрел на меня, и в этих тёмных, обычно таких надменных глазах, стояло отчаяние. Настоящее, голое, беззащитное. Это не вязалось ни с его внешностью матёрого волка, ни с его поведением грубияна. Я видела — он не врёт. Он тонет и хватается за соломинку, которой оказалась я.
Я просто стояла, забыв про кастрюлю в руках. В голове был сумбур.
— Голодный? — наконец выдавила я из себя, отводя взгляд.
— Да, — хрипло ответил он.
Они ели на кухне с волчьим аппетитом — он и она. Он — огромный, поглощающий еду большими кусками, она — аккуратно, но с тем же желанием. А я смотрела на них и чувствовала, как моя железная оборона даёт трещину. Отказать сейчас, глядя в эти детские, уже успокоившиеся глаза, которые украдкой бросали на меня доверчивые взгляды… Я не могла.
Но сдаваться без боя? Никогда.
— Я согласна, — тихо сказала я, и в кухне воцарилась тишина. Глеб замер с ложкой на полпути ко рту. — Но у меня будет ряд условий. Жёстких.
Он медленно опустил ложку. В его взгляде вспыхнула не радость, а скорее, осторожная готовность к бою.
— Хорошо. Оглашай.
— Во-первых, я не живу у вас. Я прихожу на время, которое мы согласуем. У меня своя жизнь, работа и кот, который не переедет.
— Но…
— Без «но». Иначе — нет. Во-вторых, вы выполняете мои рекомендации по воспитанию, питанию и режиму Поли. Не я подстраиваюсь под ваш хаос, а вы — под разумные правила.
Глеб мрачно кивнул.
— В-третьих, никаких грубостей в мой адрес и при ребёнке. Вы — Глеб Геннадьевич, я — Вероника Валентиновна. Мы — коллеги по заботе о Поле. И последнее: если я увижу, что вы снова доводите её до такого состояния, — я кивнула в сторону комнаты, где уже слышался смех Поли над усами Маркиса, — я ухожу мгновенно и навсегда. И уже никакие мольбы не помогут. Договорились?
Он долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемой маской. Потом уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.
— Договорились, — сказал он. — Жёстко. Но… честно.
— Отлично, — я повернулась к плите, скрывая дрожь в руках. Я только что подписала договор с дьяволом. Или… с человеком, который просто очень заблудился. — Тогда завтра в десять утра будьте с Полей у меня. Составим расписание. А сейчас доедите и везите её домой спать. Уже поздно.
Я совершила огромную глупость. Но, глядя на то, как Поля, уже смеясь, пытается надеть тапочек на негодующего Маркиза, я понимала — другой дороги у меня просто не было.
Полина согласилась поехать с папой домой только при условии, что завтра утром они опять приедут ко мне.