Часть 10. Глава 120
На первом этаже особняка Красковых, на кухне, звук закипающего супа и шипение масла на сковороде смешивались с тихими, прерывистыми всхлипываниями, похожими на бульканье той самой воды, что вот-вот выплеснется через край. Лариса механически помешивала первое блюдо, её движения были привычными, но взгляд, устремлённый в красную, пузырящуюся массу, пустым и отсутствующим.
Молодая женщина видела не суп, а мелькающие кадры недавнего кошмара: искажённое злобой лицо Пименова, блеск лезвия у глаза, звёздную боль при ударе о батарею. Её мысли метались, как пойманные в банку осы, ударяясь о стены страха, боли и теперь – жгучего, унизительного стыда от звуков, доносившихся сверху.
Она слышала всё. Сначала – приглушённые, но яростные звуки из спальни на втором этаже: тяжёлые, небрежные шаги, скрип половиц под весом двух тел, глухой стук о стену или мебель. Потом – голоса, невнятный, сдавленный разговор, в котором невозможно было разобрать слов, только интонации – резкие, оборванные, полные какого-то дикого, нездорового напряжения. И потом… потом наступила та самая тишина. Не мирная, не отдыхающая, а тяжёлая, натянутая как струна.
Она длилась минуту, две, пять. И эта напряжённая пауза пугала Ларису куда больше, чем любые крики. В ней заключалось что-то окончательное, какое-то решение, принятое за гранью разума, которое вот-вот обрушится на неё с новой, непредсказуемой силой. Казалось, сам воздух в огромном холодном доме замер, затаив дыхание, ожидая развязки.
Экономка оторвала взгляд от супа и посмотрела на магнитную планку, привинченную к фаянсовому фартуку над рабочей поверхностью из гранита. Между большим поварским тесаком и узким филейным ножом зиял пробел. Самый маленький нож, с коротким, почти хирургически острым лезвием и рукояткой из тёмного дерева, всё ещё отсутствовал. Он был с ней. Тот самый, который она успела выхватить и сунуть в глубокий карман фартука в первые минуты всеобщей паники, когда Пименов носился по дому как ураган, круша всё на своём пути.
Теперь лезвие, обёрнутое в тряпицу, упиралось ей в бедро, и каждый раз, когда она двигалась, металл напоминала о себе сквозь слои ткани. Это было не оружие, нет. Для оружия требовалась решимость, которой Лариса не обладала. Для нее этот кусок стали стал чем-то вроде амулета. Напоминанием о призрачной, почти мифической возможности сопротивления. Но против чего? Против физической силы обезумевшего мужчины со склонностью к мгновенным вспышкам насилия? Против ледяного авторитета женщины-следователя, которая вместо того чтобы надеть на него наручники, предпочла… это?
Пошла за ним наверх, подчиняясь какому-то древнему, тёмному зову, который отменил все законы и служебные инструкции? Мир, уже покосившийся с появлением Пименова, теперь перевернулся с ног на голову окончательно и бесповоротно. Лариса чувствовала себя не просто заложницей, а ещё невольной свидетельницей чужого криминального сюжета. Она была пленницей в частном, изысканно обставленном сумасшедшем доме, где правила, роли и сама реальность менялись с калейдоскопической скоростью, не подчиняясь никакой логике.
А что будет потом, когда эти двое придут обратно на кухню и захотят есть, что они дальше с ней сделают? От этой мысли Ларисе стало еще страшнее. И тогда мысль о побеге, которая тлела в глубине сознания смутным, почти запретным желанием, мелькнула не как искра, а как ослепительная вспышка молнии, на миг озарившая весь хаос. Она разгоралась стремительно, пожирая остатки оцепенения и страха, превращаясь в единственное, жаркое, всепоглощающее пламя надежды.
Девушка вдруг поняла: прямо сейчас у нее есть шанс. Первый и, скорее всего, единственный с того момента, как она оказалась в заложницах. Пока они там, наверху, заняты друг другом. Пока этот странный, порочный и невероятно опасный гипноз взаимного уничтожения и притяжения удерживает их в ловушке страсти, заставив забыть обо всём остальном – о ней, о деньгах, о мире за стенами этого проклятого дома.
Лариса прислушалась, замерев у плиты. Из спальни снова донёсся голос – низкий, хриплый, с характерной хрипотцой Пименова. Потом короткий, отрывистый ответ Аллы. Не крики, не стоны, не звуки страсти – обычный, бытовой, даже скучный разговор. Но он был слишком тихим, слова растворялись в пространстве и древесине, долетая лишь неразборчивым шёпотом. Они говорили. Значит, иллюзия забытья закончилась. Вернулась трезвость, пусть и горькая, пусть и отягощённая взаимными упрёками. Значит, скоро всё закончится. Скоро они спустятся по лестнице, вернувшись в реальность, где она – бесправная заложница, а они – преступник и следователь, запутавшиеся в паутине собственных страстей.
И тогда… Тогда дверь из коридора распахнётся, и всё продолжится. Только теперь к ярости Пименова может добавиться холодное, стыдливое раздражение Яровой, которое она непременно выместит на самом доступном объекте – на ней. Действовать нужно было сейчас. Сию секунду. Пока в их головах царила сумятица.
Лариса резко, почти судорожно, дёрнула рукой и выключила конфорки под сковородой и кастрюлей. Электрические плиты затихли, но суп ещё несколько секунд продолжал булькать и плюхаться, отдавая остаточное тепло, а масло на сковороде зашипело тише. Она сорвала с себя фартук, скомкала его и швырнула на стул. Под ним оказалась её обычная, повседневная одежда – простые тёмно-серые брюки из немнущейся ткани и плотная синяя водолазка с высоким горлом, не сковывающая движения. Обычно, придя сюда на работу, она переодевалась в более удобную одежду, но теперь было не до этого.
Куртка – недорогая, синтепоновая, но проверенная морозами, и шапка висели в подсобном помещении, рядом с выходом во двор. Но прежде чем устремиться туда, нужно было проверить последнюю, призрачную возможность легального спасения. Телефон.
Тихо, прижимаясь к стенам, задерживая дыхание на каждом скрипе собственных шагов, Лариса выскользнула из кухни в тёмный коридор. Парадная гостиная, которую Пименов в спешке и бессильной ярости безуспешно пытался привести в хоть какой-то порядок, предстала перед ней во всей своей жалкой красе. Это было зрелище грустное и по-своему гротескное. Шёлковые чехлы на диванах и креслах были сбиты набок, один угол свисал до самого пола, обнажая дорогой шёлк подкладки.
Книги в дорогих переплётах, вырванные с полок, валялись на персидском ковре, разбросанные как карты после бурной игры. На светлой шерсти отчётливо читались следы грязных ботинок – тёмные, расплывчатые отпечатки, ведущие от камина к лестнице и обратно к выходу в коридор. В углу, как безучастный страж, стояли те самые напольные часы в резном дубовом корпусе. Их маятник, тяжёлый и блестящий, мерно качался туда-сюда, отсчитывая секунды с металлическим, безразличным тиканьем. Каждый его взмах был очередной секундой её возможной, такой хрупкой свободы.
На инкрустированном столике у дивана, рядом с пустой хрустальной вазой для конфет, лежал проводной телефон. Старый, неуклюжий аппарат кремового цвета, с диском для набора и тяжёлой, массивной трубкой, изготовленной из слоновьей кости. Его отключили ещё при Марии Викторовне, когда та окончательно перешла на мобильную связь, назвав этот реликт «пережитком совка».
Но в глубине души Лариса всё ещё цеплялась за иррациональную надежду. А вдруг она ошибалась? Может, его просто отключили за долги, а потом кто-то, может быть, Климент, испугавшись полного отсутствия связи, снова оплатил? Или, может быть, просто провод отошёл от розетки, и его нужно лишь поправить?
С замиранием сердца, будто от этого зависела её жизнь (а так оно, в сущности, и было), Лариса подняла тяжёлую, тёплую от комнатной температуры трубку и приложила её к уху. В ответ её ждала мёртвая тишина. Ни гудка, ни потрескивания, ни даже отдалённого шума на линии. Абсолютная звуковая бездна. Это было похоже на холодное, окончательное подтверждение диагноза, которого она и так боялась. Дом Красковых, со всеми его дубовыми панелями, каминами и видами на заснеженный парк, ощущался теперь не убежищем, а красивой, роскошной, идеально обставленной ловушкой, наглухо отрезанной от внешнего мира.
Её собственный мобильный, простенький, но удобный и надёжный, Руслан отобрал у Ларисы сразу же, в ту самую минуту, когда сделал своей пленницей. Он просто вырвал его из её пальцев, когда достала из кармана и не глядя швырнул об пол, разбив на части. «Чтобы даже подумать не смело.», – сказал он тогда, не повышая голоса. И в его глазах не было даже злобы – лишь холодная, безразличная практичность ремесленника, убирающего лишний инструмент с рабочего места. Практичность палача, готовящего эшафот.
Лариса медленно положила трубку обратно на рычаги. Мысль о том, чтобы подняться на второй этаж и обыскать комнату Климента в тщетной надежде найти зарядное устройство, какой-нибудь старый, разряженный мобильник показалась ей бесполезной тратой драгоценных минут. Парень был слишком неряшлив, в его шкафу и письменном столе сам чёрт ногу сломит. Да и подниматься туда, ближе к ним, к той комнате, где снова звучала страсть… Нет. Это было равносильно добровольному возвращению в клетку.
Поэтому оставался один-единственный путь – бежать. Положиться на собственные ноги и на то, что знала только она. И здесь, в самой абсурдности ситуации, проявилась ирония судьбы. Мария Викторовна Краскова, с её маниакальным, почти болезненным стремлением к безупречному порядку и одновременно с полным, брезгливым пренебрежением к тем, кто этот порядок создавал и поддерживал, сама, сама того не ведая, подарила Ларисе этот последний, отчаянный козырь.
Хозяйка не просто не желала – она физически не могла терпеть вида «этих оборванцев», как она называла всех рабочих: строителей, садовников, сантехников и так далее. Их присутствие у парадного входа, на гладко выметенной дорожке, оскверняло в её глазах идеальную картину мира. Для них, а точнее, для их максимально незаметного прохода и проезда в самом дальнем, глухом углу ограды, за густыми, годами не стриженными зарослями дикого винограда, была устроена маленькая, покосившаяся от времени калитка.
Даже зимой, когда лозы оголялись, они представляли собой непроходимую, хаотичную стену из переплетённых коричневых прутьев, надёжно скрывавшую проход от посторонних глаз. А рядом, почти вплотную, стояли такие же неприметные, но крепкие, обшитые тёмным деревом распашные ворота на массивных петлях, через которые когда-то завозили плитку, доски и мешки с цементом.
Ключи висели в подсобке, на отдельном, специально выделенном крючке, помеченном потёртой картонной биркой с коряво выведенным словом «РАБОЧИЕ». Пименов, в своей слепой ярости, спешке и одержимости поиском несуществующих денег, даже не удосужился бросить на эту связку внимательного взгляда. Для него это был просто хлам, часть фона, а не потенциальный путь к спасению.
Лариса вернулась на кухню, и казалось, будто стены сжались, придвинулись ближе, готовые вот-вот схватить её. Сердце колотилось с такой силой, что его тяжёлые, учащённые удары отдавались в висках глухим барабанным боем, заполняя всё внутреннее пространство. Ей чудилось, что этот гулкий стук эхом разносится по пустым коридорам и лестничным пролётам, доносясь до самых ушей тех двоих наверху, безошибочно указывая на её присутствие внизу, на неповиновение.
Девушка судорожно натянула куртку, с трудом просовывая дрожащие руки в рукава. Шапку надела одним резким движением, засунув под неё непослушные пряди волос, которые тут же выбились на виски, липкие от холодного пота. Ботинки, старые, но надёжные, стояли тут же, у порога чёрного хода. Последний, прощальный взгляд она бросила на широкую дубовую лестницу, ведущую вверх, в зону тьмы и неопределённости.
Оттуда по-прежнему доносились голоса – теперь они звучали не сверху, а как будто с середины лестничного марша, ближе, чётче, интонации стали резче, почти скандальными. Они, кажется, спускались. Вместе или порознь – было неважно. Важно было то, что каждая секунда промедления отливалась в сознании Ларисы расплавленным свинцом неминуемой расплаты.
Паника, острая, как ледяная игла, впилась ей в горло, перехватив дыхание. Разум, только что выстраивавший хрупкие планы, обратился в белое, кричащее ничто. Тело действовало на автопилоте, повинуясь древнему, животному инстинкту. Не думая больше ни о чём – ни о спрятанном ноже, ни о последствиях, ни о том, что ждёт её снаружи, – Лариса рванула с места. Её движение было резким, неловким, она зацепилась плечом за косяк, но не замедлила шаг.
Чёрный ход, узкая, неприметная дверь, ведущая сначала в крошечное подсобное помещение, потом – в холодный бетонный бокс для мусорных контейнеров, а оттуда – в царство сугробов и зарослей, к тому самому дальнему, забытому всеми углу участка.
Холодный ночной воздух, когда она выскочила наружу, ударил в лицо не просто температурным шоком. Он показался беглянке физической субстанцией – густой, колючей, обжигающей лёгкие. Она вздрогнула всем телом, и зубы сами собой застучали мелкой дрожью. Кругом царила тишина. Невероятная, неестественная, звенящая. Словно весь мир замер, притаился, наблюдая за её бегством.
Снег лежал перед экономкой ровным, нетронутым, девственным саваном, искрясь мириадами крошечных кристаллов в слабом, желтоватом свете, что лился со второго этажа особняка. Эти окна теперь казались ей Ларисе прямоугольными глазами, следящими за каждым её шагом. Девушка, не оглядываясь, почти побежала по узкой, едва намеченной тропинке, что вилась вдоль глухого кирпичного забора. Её ботинки, не предназначенные для глубокого снега, проваливались по щиколотку с каждым шагом, с тяжёлым, сочным хрустом, и он раздавался в ночной тишине оглушительно громко. Казалось, звуки разносятся на километры, привлекая внимание всего спящего мира.
Больше всего на свете она боялась обернуться и увидеть, как в окне спальни мелькнёт движение, как тяжёлая штора отодвинется, и на фоне тёплого света появится чёрный, узнаваемый силуэт, который уставится прямо на её мелькающую внизу маленькую, жалкую фигурку.
Виноградные лозы, давно отжившие своё, но цепкие и прочные, как высохшие сухожилия, закрывали калитку почти полностью, сплетаясь в непроходимую чащу. Лариса дрожащими от холода и сильного страха руками с силой отодвинула их. Сухие прутья скрипели, цеплялись за рукава, будто пытаясь удержать. Пальцы нащупали в темноте холодный железный засов, облепленный наледью. Ключ, выхваченный из подсобки, она вставила в замок с третьей попытки. Замок издал протяжный, скрипучий звук, но тяжёлый язычок внутри с гулким щелчком поддался. Калитка, открывавшаяся внутрь участка, подалась с тихим, жалобным стоном заржавевших петель.
И вот она – снаружи. По ту сторону забора. Узкий пожарный проезд тянулся вдоль задних фасадов целого ряда таких же огромных, тёмных, спящих особняков. Здесь было ещё темнее. Глухие стены поглощали скудный свет. Лишь редкие, экономичные фонари, установленные на большом расстоянии друг от друга, отбрасывали на утрамбованный колёсами снег, – сюда постоянно наведывались ассенизаторские машины, – белые, расплывчатые круги, создавая между ними островки глубокой, почти непроглядной тьмы.
Лариса перевела дух. Первый, самый опасный рывок сделан. Она оглянулась через плечо на дом Красковых. С этого ракурса, из-за угла забора и гаражей, было видно только одно-единственное окно – высокое, второго этажа. То самое. В нём по-прежнему горел свет, теплящийся жёлтым прямоугольником в ночи, но шторы были плотно задёрнуты, не оставляя ни малейшей щели. Ничего не шевелилось. Ни один силуэт не мелькнул за тканью. Казалось, дом окончательно заснул.
Облегчение, сладкое, пьянящее и от этого почти головокружительное, волной нахлынуло на Ларису, смывая на мгновение весь леденящий страх. Она была свободна! Сейчас требовалось просто идти по этому проезду до самого конца, где он упирался в поперечную аллею, потом свернуть налево, к главным, кованным воротам посёлка. Там, в маленькой, освещённой будке, должен был сидеть охранник – сонный, вечно зевающий Сергей Петрович, который всегда любезно кивал ей, когда она проходила, и иногда интересовался, как дела.
Ему можно всё рассказать. Всё. Про Пименова, про нож, про плен, про странную женщину. Он вызовет полицию. Направит к дому наряд. Всё это кошмарное представление закончится. Она станет свидетельницей, потерпевшей, но не соучастницей.
Лариса сделала первый решительный шаг по проезду, направляясь к далёкому, манящему жёлтому пятну фонаря у поворота. Снег здесь был укатан, идти стало легче, почти бесшумно. Она ускорила шаг, почти переходя на бег, торопясь вырваться из этой полосы темноты на более освещённое пространство. Мысли, освобождённые от сиюминутного ужаса, начали путаться, строить новые планы. Сначала её отвезут в полицейский участок, заставят написать подробное заявление, протоколы… Потом… Потом куда? Возвращаться к себе в ту крошечную, съёмную комнатушку на самой окраине города?
А если Пименов знает адрес? У него ведь наверняка на воле остались знакомые, и кто знает, возможно, он с ними свяжется и сделает все, чтобы тебе помогли убрать единственную свидетельницу. Надо будет куда-то ехать, к родственникам? Но близких никого не было. Прятаться по съёмным углам, отелям? На что? Деньги, которые ей платил за работу в Климент Красков, лежали на карте, а та осталась в сумке в доме. Лариса так торопилась, что забыл ее впопыхах. Круг замыкался.
Девушка так углубилась в этот мучительный внутренний монолог, в попытку выстроить хоть какую-то стратегию выживания после уже совершённого побега, что почти не заметила движение на краю зрения. Чёрная плотная тень отделилась от стены метров за двадцать впереди. Мелькнула и пропала.
Лариса остановилась как вкопанная, сердце разом провалилось куда-то в пятки. Что это было? Игра света от далёкого фонаря на неровностях снега? Или… Человеческий силуэт, вышедший из-за укрытия и застывший в ожидании? Она прищурилась, всматриваясь в тёмный провал между двумя кругами света. В проезде снова воцарилась та самая гнетущая, звенящая тишина. Даже лёгкий ветерок, шелестевший ранее верхушками голых деревьев, стих, будто затаив дыхание вместе с ней.
И тогда из самой гущи этой темноты, прямо перед ней, раздался спокойный, размеренный и вежливый мужской голос:
– Не стоит торопиться, девушка. Ночь, гололёд – поскользнётесь. Не ровен час, ногу сломаете.
Из-за газового шкафника, словно вырастая из самой тени, вышел мужчина. Среднего роста, плотно сбитый, с широкими плечами под длинной тёмной дублёнкой добротного покроя. На голове – меховая шапка-ушанка, опущенные уши придавали его широкому, спокойному лицу странное, почти деревенское простодушие. Лицо было круглым, с крупными, но не грубыми чертами, даже добродушным на первый взгляд. Если не считать глаз. Очень светлых, почти бесцветных, которые сейчас внимательно изучали Ларису с ног до головы.
Взгляд незнакомца был похож на прикосновение холодного инструмента – методичным и безошибочным. Руки, опущенные вдоль тела, расслаблены. Никакого оружия не видно. Но в непоколебимой уверенности, с которой он одним своим появлением перекрыл узкий проезд, читалась не просто физическая сила, а профессиональная, привычная к доминированию и контролю мощь. Уверенность человека, который знает, что здесь и сейчас он – хозяин положения.
Лариса инстинктивно отшатнулась, сделав резкий, неловкий шаг назад. Подошва её ботинка скользнула по утоптанному снегу, и девушка едва удержала равновесие, чувствуя, как холодная волна паники поднимается по спине.
– Кто вы? – выдохнула она.
Мужчина позволил себе улыбнуться. Это была широкая, спокойная улыбка, которая должна была выглядеть ободряюще, но глаза притом оставались неподвижными, наблюдающими, абсолютно бесстрастными.
– Можно сказать, сосед, – произнёс он размеренно, растягивая слова. – Живу неподалёку. А можно – человек, который присматривает за порядком. В таких местах, знаете ли, – он сделал лёгкий, включающий жест рукой, указывая на спящие особняки, – всякое бывает. Особенно когда в доме, где по всем раскладам должна находиться только тихая горничная, внезапно объявляется посторонний мужчина. Причём в состоянии, скажем так, сильного нервного возбуждения. А потом, в самый разгар ночи, из того же самого дома выбегает через чёрный ход перепуганная до полусмерти та самая горничная… Это, согласитесь, вызывает определённые вопросы.
Он сделал неторопливый шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его плотная фигура казалась ещё массивнее в ближнем свете. Лариса отступила ещё, спина её наткнулась на холодную кирпичную стену. Бежать назад, к калитке, было уже поздно и бессмысленно.
– Я… просто экономка, – бессвязно проговорила она, мозг в панике лихорадочно искал хоть какое-то правдоподобное объяснение. – Мне срочно нужно… в аптеку. За лекарством.
Слова повисли в морозном воздухе, прозвучав нелепо и фальшиво. Аптека. В три часа ночи. В закрытом посёлке, где до ближайшей круглосуточной – добрых полчаса езды.
– В аптеку? – мужчина приподнял брови, изображая удивление. – Через запасные ворота, по задворкам, в столь поздний час? Некрасиво обманывать. Гораздо лучше будет, если вы просто расскажете мне, что на самом деле происходит в доме Красковых. Кто этот нервный господин с дикими глазами? И та самая дама, что прибыла к нему, я так полагаю, в гости?
Лариса почувствовала, как под коленями возникает предательская слабость, будто ноги вот-вот подкосятся. Это не охранник посёлка. Формы нет, манера держаться – слишком уверенная, почти властная. Речь – не простая, в ней чувствовалась привычка доминировать и выяснять. И главное – то самое ощущение, что исходило от него волнами. Ощущение холодного, сфокусированного, профессионального интереса. За этой показной добродушностью скрывалось что-то другое, гораздо более опасное и целенаправленное. Он не просто любопытствовал, а выяснял.
– Я не знаю, – прошептала Лариса, и в голосе её звучала настоящая, неподдельная беспомощность. – Правда. Отстаньте от меня, пожалуйста.
Собрав последние остатки сил, она попыталась рвануться в сторону, чтобы обойти незнакомца, проскочить в узкий просвет между ним и стеной. Но мужчина двинулся с неожиданной для его мощной комплекции грацией и скоростью. Один плавный шаг – и он снова оказался перед ней, полностью перекрывая путь. Его тень накрыла её с головой.
– Куда же вы так спешите? – произнёс по-прежнему мягко, но в этой мягкости уже не было и намёка на доброту. – Давайте лучше вернёмся. В дом. Там, по крайней мере, тепло. И, я почти уверен, ваш… нынешний работодатель уже начал беспокоиться о вашем отсутствии. Без экономки-то как?
В его ровном голосе прозвучала лёгкая, но абсолютно недвусмысленная угроза. Лариса поняла с леденящей ясностью: этот человек знает про Пименова. И он не просто случайный свидетель. Наблюдал внимательно, долго и терпеливо. Возможно, с самого начала. В этот самый момент, словно подчёркивая его слова, со стороны парадного входа дома Красковых донёсся резкий, отрывистый звук – тяжёлая дубовая дверь с силой захлопнулась. Потом голоса. Мужской – низкий, напряжённый, и женский – резкий, отчётливый. Они вышли на крыльцо.
Мужчина в дублёнке преобразился мгновенно. Спокойная, почти сонная маска слетела с его широкого лица, как будто её и не было. Всё его существо собралось, сфокусировалось. Взгляд стал острым, быстрым. Он бросил на Ларису короткий, колющий взгляд, полный немого приказа.
– Иди сюда. Быстро, – прошипел уже без тени прежней вежливости, и его сильная и цепкая рука схватила её за руку выше локтя. Пальцы впились в мышцу стальным обручем, обещая синяк. Боль была резкой и отрезвляющей. – И тихо. Ни звука.
Он рывком оттащил Ларису назад, в глубокую тень за выступ шкафника. Отсюда, из этой импровизированной засады, открывался отличный обзор: и на тёмный задний фасад дома Красковых с его таинственной калиткой, и, через просвет между деревьями, на часть освещённого парадного подъезда. Лариса, парализованная новым витком страха, не сопротивлялась, позволила себя оттащить и зажать в углу, уставившись туда же, куда смотрел и её новый похититель.
На освещённом крыльце, под светом массивного фонаря, находились две фигуры. Пименов и Яровая. Они стояли слишком близко для случайных знакомых, но дистанция между их телами была заряжена не притяжением, а отталкиванием. Не касались друг друга. Позы были скованными, напряжёнными, лица в свете фонаря казались резкими, почти суровыми. Они о чём-то говорили, но слова терялись в расстоянии, доносясь неразборчивым, сердитым шёпотом. Алла Александровна что-то резко сказала, её жест был отчётлив и категоричен – она указала на дверь, потом на свою машину, стоявшую у ворот.
Пименов в ответ двинулся, его рука взметнулась и схватила её за локоть. В его позе, в наклоне головы читалась вспышка ярости, сдерживаемое насилие. Яровая не испугалась. Она резко, с силой вырвала руку, отступив на шаг, увеличив дистанцию. Между ними повисла пауза, наполненная неразрешённым конфликтом, взаимными упрёками и тем самым горьким, отрезвляющим пониманием, которое настигает людей после минутного помрачения. То, что произошло между ними наверху, теперь, в холодном свете крыльца, казалось не страстью, а постыдной, опасной и глупой ошибкой.
Мужчина в дублёнке рядом с Ларисой замер, весь превратившись в слух и зрение. Потом он тихо, почти беззвучно, выдохнул сквозь зубы, издав короткий, оценивающий свист. В этом звуке не было удивления, а только профессиональное признание интересного, сложного факта, который менял всю картину.
– Интересно, – прошептал он. – Очень-очень интересно. Алла Александровна Яровая, следователь по особо важным делам… В гостях у федерально разыскиваемого. И, судя по всему, не по служебной надобности. Вот как всё закрутилось.
Он отпустил руку Ларисы, но взгляд его, скользнув по ней, ясно дал понять: «С места не двигаться». Его движения были быстрыми, точными, лишёнными суеты. Он достал из внутреннего кармана дублёнки небольшой цифровой фотоаппарат с длиннофокусным объективом, матово-чёрный, почти невидимый в темноте. Не поднимая аппарат к глазам, направил его в сторону крыльца и, глядя на дисплей, сделал несколько снимков. Вспышка не работала – в полной темноте щелчок затвора был едва слышен, похож на сухой щелчок костяшками пальцев. Он снимал на высоких значениях светочувствительности, жертвуя цветом, но для чётких и шумных, зато однозначно узнаваемых кадров, фиксирующих сам факт этой встречи, этого было более чем достаточно.
Лариса с леденящим душу ужасом наблюдала за этой неспешной, методичной работой. Всё встало на свои места. Этот человек был не полицией. Не частной охраной посёлка. Он был кем-то другим. Кем-то, кто следил за домом Красковых. Возможно, давно и терпеливо. Возможно, за самой Марией Викторовной. А теперь в его объектив попала не просто странная встреча, а атомная бомба компромата: следователь рядом с убийцей, которого сама же должна ловить.
И попала она, сбежавшая заложница, которая видела слишком много. Теперь она была не просто свидетелем, а живым, ходячим вещественным доказательством, которое только что само прибежало в руки к этому… охотнику.
На крыльце напряжение достигло пика. Яровая что-то резко, отрывисто бросила Пименову, резко развернулась на каблуках. Её шаги по расчищенной дорожке были быстрыми, отрывистыми, полными сдержанной ярости. Она шла к своей машине – тёмному, солидному седану, всё ещё стоявшему у ворот. Пименов сделал резкий шаг вперёд, его рука даже взметнулась, словно пытаясь её удержать, схватить за плечо, но он остановился на полпути, замер, сжав кулаки. Так и стоял, глядя ей вслед. Выражение его лица в свете фонаря было странным: привычная маска ярости треснула, обнажив растерянность, пустоту и что-то ещё, что с трудом можно было принять за сожаление. Машина Яровой плавно тронулась с места и скрылась в темноте за поворотом.
Пименов быстро вернулся обратно в особняк.
– Ну что ж, – мужчина в дублёнке убрал фотоаппарат и повернулся к Ларисе. Его лицо снова обрело то самое «добродушное», спокойное выражение. – Представление, кажется, закончилось. Не самое весёлое, но очень познавательное. А у нас с вами предстоит серьёзный, обстоятельный разговор. Пойдёмте.
– Куда? – выдавила из себя Лариса.
– Совсем рядом. Ко мне. Я живу через три дома отсюда, – он лениво махнул рукой в сторону, противоположную главным воротам. – Уверяю вас, там гораздо уютнее, куда безопаснее и определённо теплее, чем там, – он кивнул в сторону особняка Красковых. – Мне кажется, у нас найдётся масса тем для обсуждения. Например, где на самом деле находится хозяйка дома, почтенная Мария Викторовна. Что так яростно и бестолково искал там этот нервный господин с большими проблемами. И, конечно же, – его голос стал чуть тише, но от этого только весомее, – что именно вы видели и слышали за последние… сколько там часов? Особенно что касается нашей общей знакомой, Аллы Александровны. Такие детали бесценны.
Он потянул её за собой, и его хватка, несмотря на кажущуюся небрежность, не ослабла ни на йоту. Лариса понимала это с кристальной, обессиливающей ясностью: сопротивляться просто бесполезно. Этот человек был не просто сильнее физически, а ещё абсолютно уверен в себе, он контролировал ситуацию так, как Пименов никогда не мог. И самое страшное – казался частью какой-то другой, большей, невидимой игры с непонятными правилами и чудовищными ставками.
Её побег из одного плена привёл прямиком в другой. Лариса покорно позволила вести себя по тёмному проезду, стараясь ступать так же бесшумно, как и он, минуя жёлтые островки света от редких фонарей. В окне на втором этаже дома Красковых свет всё ещё горел – одинокий, жёлтый, бесполезный квадрат в ночи. Пименов, наверное, уже носится по пустым, холодным комнатам, ругаясь хриплым шёпотом, с безумием в глазах, понимая, что его последняя козырная карта – заложница – бесследно исчезла. Что остался в полном одиночестве в роскошной ловушке. С деньгами, которые так и не нашёл.
Мужчина в дублёнке между тем остановился у таких же высоких, но более простых ворот, встроенных в глухую кирпичную ограду. Достал связку ключей, беззвучно выбрал нужный и открыл небольшую калитку.
– Прошу, – сказал он с вежливой, театральной учтивостью, пропуская Ларису вперёд во тьму участка. – Добро пожаловать. Здесь мы сможем побеседовать спокойно, не отвлекаясь и главное – без посторонних.