Часть 10. Глава 121
Утро началось с тягучего, вязкого чувства тревоги, которое поселилось под рёбрами ещё с вечера и не собиралось уходить. Я выпил кофе, стоя у окна своей съёмной квартиры, наблюдая, как Питер медленно просыпается под одеялом январского снега. Телефон молчал. Светлана Берёзка не ответила ни на один из множества звонков, которые я совершил с момента пробуждения. Ни сообщений, ни признаков жизни. Только механический ответ, что абонент недоступен.
Пять минут седьмого. Пора было выдвигаться в клинику. Надел пальто, автоматически проверил наличие стетоскопа в кармане, – привык его носить с Сирии, сам не знаю почему. Вроде амулета, наверное. Прохладный металл был знакомым, дарующим успокоение. Работа. Рутина. Процедуры. Именно это мне сейчас и нужно – погрузиться в поток чужих проблем, чтобы не думать о своей, ещё не названной, но уже разъедающей изнутри. Не знаю почему, но судьба Светланы Берёзки мне глубоко не безразлична. Хотя мои симпатии целиком на стороне Ольги Комаровой.
Дежурство началось тихо, почти обманчиво. Первые часы прошли в заполнении документации, летучке, обходе палат. Кирилл, парень с компрессионным синдромом предплечья, спал. Его рука на подушке была аккуратно зафиксирована, отёк слегка уменьшился. Мать дремала в кресле рядом, держа в руках его телефон, как какой-то амулет. Я сделал пометку в истории болезни – динамика положительная, хирургического вмешательства пока не требуется. Одна маленькая победа.
В регистратуре пахло утренним кофе. Я забрался подальше, к окну, отгороженному стеллажами, уселся за стол, собираясь дописать отчёт за вчерашнюю смену, когда услышал, как дверь фойе с силой распахнулась.
– Помогите скорее! – воскликнула она.
Я поспешно вышел и увидел женщину лет сорока пяти с разгорячённым лицом и взъерошенными волосами. За рукав поношенной куртки она тащила мужчину – крупного, тяжело дышащего, с серым, мокрым от пота лицом.
– Доктор, срочно промойте ему желудок! – её голос не оставлял пространства для вопросов. Это был приказ. – Съел на вокзале какую-то дрянь, теперь выворачивает наизнанку! Давайте тазик, его сейчас вырвет!
Мужчина, сгибаясь пополам, упирался руками в живот. Его пальцы впились в ткань свитера так, что, казалось, вот-вот порвут её.
– Да… – прохрипел он, не поднимая головы. – Жжёт огнём… прямо под ложечкой. Мутит, сил нет. Сделайте что-нибудь, чтоб вышло…
Я подошёл ближе. Медсестра Сауле Мусина, появившаяся в дверях, уже двигала каталку. Но мой взгляд зацепился за детали, которые не вписывались в картину банального пищевого отравления. Пот. Он был не таким. При отравлении, когда человека лихорадит, пот горячий, обильный. Или же пациент просто бледный, влажный. Здесь же на лбу у мужчины стояли крупные, отдельные капли. Холодные. Липкие, как разведённый клей. Я коснулся его лба тыльной стороной ладони – кожа была прохладной и скользкой. А в глазах, которые он на миг поднял на меня, был не дискомфорт, не тошнотворная муть, а чистый, неразбавленный животный страх. Тот самый, который появляется, когда организм чувствует катастрофу и бьёт во все колокола, но не может объяснить хозяину, где именно происходит беда.
– Никакого тазика, – сказал я твёрдо, обращаясь к Сауле. – Ведём его в смотровую. Готовь ЭКГ-аппарат. Быстро.
Жена взорвалась, как будто я предложил поставить клизму при переломе черепа.
– Вы издеваетесь?! У него понос и рвота были! Какое сердце?! Вы что, не видите, ему плохо!
– Вижу, – коротко бросил я, помогая мужчине лечь на каталку. Его тело было удивительно тяжёлым, обмякшим. – Именно поэтому и ЭКГ. Сауле, помогай.
Жена попыталась встать между нами и аппаратом, но медсестра, тихая и покладистая в обычной жизни, резким движением отодвинула её в сторону.
– Мешать не надо, – сказала она без обычной мягкости. – Врач работает.
Я накладывал электроды на липкую от пота кожу. Руки действовали автоматически. Глаза искали то, чего боялись увидеть. Аппарат загудел, попискивая, выдавая бумажную ленту. И она поползла. На ней, в отведениях II, III, aVF – тех самых, что смотрят на нижнюю стенку сердца, – появились они. «Кошачьи спинки». Огромные, дугообразные подъёмы сегмента ST, вздымающиеся над изолинией, как паруса на штормовой волне. Инфаркт миокарда. Нижней стенки левого желудочка.
Солнечное сплетение и нижняя часть сердца – соседи. Их нервные пути переплетены, запутаны. Когда кусок сердечной мышцы начинает умирать от кислородного голодания, боль может «иррадировать» отдавать в совсем другое место. В челюсть. В левую руку. Или, как в этом случае, в эпигастральную область, «под ложечку». Человек чувствует жжение, тошноту, позывы на рвоту. И вместо того, чтобы лечь и вызвать «Скорую», начинает пить совсем не нужные лекарства, либо пытаться промывать желудок. Это смертельно опасно. Напряжение мышц брюшного пресса и диафрагмы при рвоте, манипуляции с зондом – всё это создаёт колоссальную нагрузку на и без того повреждённое, едва держащееся сердце. Оно может просто не выдержать и разорваться.
Я назвал Мусиной препараты, которые требуется ввести, уже набирая номер кардиологии.
– Везём сразу в ангиолабораторию. У нас минуты.
Жена пациента замерла, глядя на нас. Её агрессивная уверенность испарилась, оставив на лице пустоту и растерянность. Она всё ещё сжимала в руках полиэтиленовый пакет с его вещами – потрёпанную куртку, шапку, шарф и варежки. Мир, в котором полчаса назад её муж просто отравился пирожком, рухнул, и на его обломках возник другой – где врачи говорят странные слова, а по коридору уже бегут люди в медицинской униформе, чтобы забрать его на операционный стол, – то есть сделать то, чего она даже представить себе не могла.
Мы увезли больного. Его супруга осталась стоять после коридора, маленькая и вдруг постаревшая. Я на ходу бросил ей:
– Ждите здесь, – но не уверен, что она услышала.
Вернувшись в смотровую, я увидел Сауле, вытирающую спиртом датчики ЭКГ-аппарата.
– Думала, отравление? – спросил тихо.
Она кивнула, не глядя на меня.
– Да. Вид был очень… желудочный.
– А пот? Холодный липкий пот?
Она задумалась, затем покачала головой.
– Не обратила внимания. Теперь буду знать.
– Наш организм не читал учебники, Сауле. Ему всё равно, где «должно» болеть. Он кричит, как умеет. Наша работа – услышать и перевести крик на правильный язык.
Я взглянул на скомканную ленту кардиограммы, валявшуюся на столе. Просто бумажка с кривыми линиями. Иногда цена ей – целая жизнь, которая могла оборваться в вокзальном туалете или над тазиком в ванной. Спустя несколько минут прибыла бригада из кардиологии, мужчину увезли. Я знаю, что в надежных руках: им заниматься будет лично Иван Валерьевич Вежновец. Не самый хороший человек на свете, но профессионал отменный.
После в отделении воцарилась странная, зыбкая тишина. Будто все выдохнули одновременно. В ординаторской гудел холодильник – монотонно, настойчиво. Это был самый громкий звук на этаже. Я подумал, хорошо бы его заменить на какую-то более современную модель, но не умею, в отличие от некоторых коллег, выбивать себе спонсорские пожертвования.
Зашёл в палату наблюдения проверить старика с отёком лёгких. На мониторе зелёная кривая пульса бежала ровно и спокойно: 72 удара в минуту. Сатурация – 98%. Пожилой пациент спал. Его рот, ещё недавно ловивший воздух с хриплым, пугающим звуком, был теперь приоткрыт в безмятежном храпе. Грудь поднималась и опускалась ровно. Просто дышит, и порой даже такая простая вещь – это уже победа.
Два часа назад он был на грани. Мы вливали ему лекарство, чтобы выгнать лишнюю жидкость из лёгких, подавали кислород, снижали давление. Борьба, суета, срочные распоряжения. А теперь – тишина. Для его родных, ждущих в коридоре, это чудо. Для нас – часть рутины. Успешный итог рабочего алгоритма.
Я вернулся в регистратуру, взял с подоконника чашку с остывшим чаем. Крутил её в руках, ощущая прохладу фаянса, – не нужно было в холодном месте оставлять. На столе лежала стопка незавершённых историй болезни. «Жалобы, анамнез, объективный статус…». Пальцы уже выписывали эти слова на бумаге автоматически, мозг переключался в особый режим.
Иногда мне кажется, что работа врача отделения неотложной медпомощи – это не всегда героическая борьба со смертью в стиле медицинских драм. Порой – работа переводчика-синхрониста. Я транслирую с человеческого на медицинский. «Мне страшно и больно здесь» превращается в «острый коронарный синдром с подъёмом ST». «У меня всё болит и ничего не помогает» – в «остеохондроз грудного отдела позвоночника, вертеброгенная торакалгия». Я беру хаос симптомов, панику в глазах, сдавленные стоны и раскладываю их по полочкам: этого – в реанимацию, того – на анализ, этой – таблетку и домой, другой – просто доброе слово и уверенность, что она не умрёт сегодня ночью и успеет увидеть внуков, а может, даже и до правнуков доживет.
Вспоминаю монитор, где бежит ровная зелёная линия жизни нашего деда. В такие минуты, когда сирены не воют, никто не кричит в коридоре, а пациенты просто спят, приходя в себя после бури, я вспоминаю, зачем выбрал эту профессию. Не для героизма. А для того, чтобы кто-то мог спокойно дышать посреди ночи, мог просто спать, не мучаясь от боли или страха. Допиваю чай, ставлю пустую кружку на стол. Надо дописывать дневники. Смена продолжается.
Тишина продержалась недолго. Её разорвал крик. Не стон, не плач, а именно крик – животный, рвущийся из самой глотки. По спине пробежал неприятный холодок. Я быстро выскочил в фойе. Сотрудники «Скорой» ввезли на каталке парня. Лет двадцать пять. Он лежал, поджав колени к животу, лицо было землисто-серым, покрытым той же липкой испариной, что и у нашего «отравившегося» инфарктника. Каждое движение каталки отзывалось в нём новым приступом боли, вырывая очередной вопль.
– Срочно везите его в третью смотровую! – скомандовал я, опережая администратора Достоевского. – Сауле, ко мне!
Мы вместе с коллегами из «неотложки» переложили больного на каталку. Даже лёгкое прикосновение к животу заставило парня взвыть. Я аккуратно положил ладонь ему на переднюю брюшную стенку. И понял всё. Живот был твёрдым. Не просто напряжённым, а доскообразным. Мышцы пресса сжались в единый бронированный щит, пытаясь защитить то, что происходило внутри. Это был классический «доскообразный живот» – один из главных признаков перитонита, разлитого воспаления брюшины.
Я проверил симптом Щёткина-Блюмберга. Медленно надавил на живот в правой подвздошной области, а затем резко убрал руку. Парень взревел, пытаясь скрутиться. Боль при отпускании рук была сильнее, чем при надавливании. Это стопроцентный перитонит. Пока медсёстры ставили катетеры, пытаясь поднять катастрофически упавшее давление, я начал выяснять анамнез.
– Когда началось?
– Поза… позавчера… – сквозь зубы выдавил он. – Сначала просто ныло… вокруг пупка. Думал, съел что-то не то.
– Что делали? Таблетки пили?
– Ну… болело же… – он закатил глаза, собираясь с силами. – Я в горячей ванне полежал… Потом грелку приложил. Бабушка всегда говорила: тепло лечит.
В этот момент у меня внутри что-то оборвалось. Похолодело. Я закрыл глаза на секунду, представляя себе эту картину. Классический острый аппендицит. Воспалённый червеобразный отросток – замкнутый мешочек, где быстро размножаются бактерии, образуется гной, растёт давление. И этот парень, следуя бабушкиному совету, приложил тепло. Что оно делает при остром воспалении? Расширяет сосуды. Усиливает приток крови. А значит, ускоряет и без того бурную воспалительную реакцию в десятки раз. Он не потушил пожар, – плеснул в огонь бензина. Стенка аппендикса, и без того истончённая, под напором гноя и под действием температуры не выдержала. Лопнула. Всё инфицированное, ядовитое содержимое хлынуло в стерильную брюшную полость. Начался разлитой перитонит – состояние, которое ещё полвека назад убивало девяносто человек из ста.
Вместо того чтобы вовремя прийти к нам и получить лапароскопическую операцию через три прокола, он теперь гарантированно получит огромный срединный разрез от грудины до лобка, промывание брюшной полости литрами антисептиков, дренажи – торчащие из живота трубки, чтобы отводить сукровицу и гной, а ещё несколько недель в реанимации на мощнейших антибиотиках, борьбу с сепсисом и полиорганной недостаточностью. Спайки в животе, которые будут мучить его, возможно, всю оставшуюся жизнь. И всё это – цена одной грелки. Цена слепой веры в «бабушкины советы», которые одних случаях безобидны, а в других – смертельно опасны.
Мы вызвали на консультацию хирурга Петра Андреевича Звягинцева, начали агрессивную инфузионную терапию. Парня повезли в операционную с диагнозом «разлитой гнойный перитонит, перфорация аппендикса». Его молодость и относительно здоровое сердце давали ему шанс, только купленный слишком дорогой ценой. Перед тем как каталку увезли, я наклонился к нему.
– Запомни, – сказал твёрдо, глядя в его мутные от боли и страха глаза. – Если когда-нибудь снова заболит живот, и ты не знаешь точно, отчего – никакого тепла. Ни грелок, ни ванн, ни пуховых платков. Никогда. Понял?!
Он слабо кивнул, не понимая до конца, о чём говорю. Просто хотел, чтобы боль прекратилась. Я вышел в коридор, чувствуя усталость, которая казалась тяжелее физической. Это была усталость от повторяющихся ошибок, от битья головой о стену человеческого невежества и беспечности. Сколько ещё таких «Кириллов», надеющихся, что «само пройдёт»? Сколько таких инфарктников, глотающих таблетки без назначения врача? Сколько таких парней, прикладывающих грелки к аппендициту?
Мой телефон вибрировал в кармане. Сердце ёкнуло – может, Светлана? Но на экране было неизвестное номер. Я отклонил вызов. Не сейчас.
Перерыв на чай оказался коротким. Сауле принесла мне свежую кружку, снова с тремя кусочками сахара на блюдце. Она уже запомнила. Я поблагодарил кивком. Выпил почти кипяток, ощущая, как тепло растекается по телу, ненадолго прогоняя внутренний холод.
День клонился к вечеру. Из коридора доносился приглушённый голос медсестры Кати Скворцовой, которая уговаривала плачущего ребёнка открыть рот, чтобы посмотреть горло. За окном давно стемнело. В чёрном стекле отражались яркие прямоугольники светильников приёмного покоя, создавая призрачное, раздвоенное пространство.
Я делал последние записи в историях болезни, выводил размашистым, усталым почерком заключения и рекомендации. Каждая строчка здесь была не просто диагнозом, а точка на карте чьей-то жизни. Развилка, после которой путь уже не будет прежним. Одни выйдут отсюда с таблетками и новыми привычками. Другие – со шрамом на животе и памятью о том, как близко они подошли к краю. Третьи – с благодарностью за вторую жизнь, которая началась сегодня, в смотровой кабинета неотложной помощи.
Но была ещё одна история. Та, что не была записана ни в один журнал, но сидела у меня в груди холодным, тяжёлым камнем. Светлана Берёзка. Я достал телефон из кармана халата. Экран ярко вспыхнул в темноте, ослепляя. Ни новых звонков, ни сообщений. Последний исходящий вызов к ней был три часа назад. До этого – ещё множество, сделанных в течение рабочего дня. Я набрал её номер снова. Приложил телефон к уху. Гладкий, безличный голос робота: «Абонент временно недоступен…»
Положил трубку. Уставился на светящийся экран. Могла забыть телефон, и тот разрядился? Или его украли, пока наехала в общественном транспорте. Могла просто захотеть побыть одна. Рациональные объяснения выстраивались в стройный ряд, но какое-то глубинное, врачебное чутье, натренированное на распознавание скрытых угроз, шептало: «Всё это не то. Здесь кроется какая-то проблема или даже опасность. Светлана никогда прежде подобным образом себя не вела. Она человек ответственный».
Решение созрело само собой. После окончания рабочего дня я переоделся в уличную одежду, вышел через служебный вход в холодный, прозрачный воздух позднего вечера. Снег шёл редкий, пушистый, кружился под жёлтыми фонарями. Машина стояла на почти пустой парковке. Двигатель завёлся с первого раза, урча на холодную.
Я ехал через спящий город, мимо подсвеченных витрин, редких прохожих, кутающихся в куртки. Мысли работали вполсилы, уставшие от дневного напряжения, но тревога гнала вперёд. Панельная многоэтажка на окраине, где снимала квартиру Светлана, предстала передо мной тёмным монолитом. Лишь в нескольких окнах горел свет. Её окно на пятом этаже было тёмным.
Двор пуст, но не машин, – те замерли вокруг стройными рядами, постепенно превращаясь в сугробы. Ветер гонял по асфальту снежную пыль. Я припарковался почти в полукилометре, поскольку ближе место не нашлось, заглушил двигатель и вышел. Мороз щипал щёки. Когда подошёл к дому Берёзки, поднял голову, вглядываясь в тёмный квадрат её окна. Ни движения, ни намёка на свет. «Может, спит уже?» – попытался обмануть сам себя, но шаги уже несли меня к подъезду.
Он встретил знакомой, унылой картиной: облупившаяся краска на стенах, запах затхлости и старого табака. Опять пришлось стоять и ждать, пока кто-нибудь выйдет, чтобы прошмыгнуть мимо него внутрь. Хорошо, хоть люди у нас доверчивые: пропускают любого, кто оказывается рядом с дверью. Фамилии не спрашивают. Лифт по-прежнему был сломан. Я пошёл пешком по лестнице. Тяжело столько ходить после рабочего дня, проведенного на ногах. Ну куда деваться? Вот и нужный этаж. Дверь под номером 53. Та самая, с потёртым ковриком. За ней – тишина.
Я нажал кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину лестничной клетки. Ждал. Десять секунд. Двадцать. Ни шагов, ни щелчка замка. Позвонил ещё раз, держа палец на кнопке дольше. Тишина.
– Светлана! – позвал я, негромко, но чётко. – Это Володарский!
Ничего. Я постучал – сначала костяшками пальцев, потом, когда ответа не последовало, ладонью. Дверь была массивная, металлическая, стук по ней получался глухим, но громким.
– Светлана, ты дома? Открой, пожалуйста!
Снова низ звука в ответ. Я приложил ухо к холодной металлической поверхности. Ничего. Только собственное дыхание и стук сердца в ушах. Тревога, до этого тлеющая где-то на задворках сознания, вспыхнула ярким, холодным пламенем. Что-то не так. Определенно случилась беда. Решил поинтересоваться, может быть, соседи что-нибудь видели или слышали. Позвонил в дверь напротив. Открылась симпатичная пожилая женщина, которая зябко куталась в длинную вязанную кофту. В руках у нее была заготовка вязания. Где-то в глубине квартиры бубнил телевизор. Она осмотрела меня с ног до головы через толстые очки.
– Добрый вечер, – начал я, как только открыла дверь. – Меня зовут доктор Борис Володарский, я коллега Светланы Берёзки из 53-й квартиры. Мы вместе работаем в клинике имени Земского. Она живет здесь со своим сыном Артуром. Вы не видели их сегодня? Или вчера?
– Добрый, – ответила женщина. Она продолжала немного щуриться, вглядываясь в меня.
– Простите, как вас зовут? – спросил я.
– Валентина Алексеевна, – ответила она.
– Очень приятно познакомиться. Так вы не подскажете, Светлана домой не возвращалась, может быть, вы видели её?
– Доктор? А, помню, вы пару раз заходили… – Она покачала головой. – Светочку-то? Да вроде… позавчера вечером видела. Пришла, сумки тяжёлые несла, из магазина, видимо. Поздоровались. А потом…
Она замолчала, её лицо стало озабоченным.
– Что потом? – мягко спросил я, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел.
– Потом, уже к ночи, тут её бывший крутился. Тот… как его… Семён, кажется? Злой такой, на взводе. Я как раз тогда вернулась, собаку свою выгуливала, и он спросил меня, когда Светлана с работы вернется. Сказала, что не знаю. Он постоял, покурил на лестничной площадке, потом ушёл. Ах, да, это же три дня назад было. Вчера нет, никто не приходил. Хотя позавчера… Ну точно! Снова был этот Семён, а с ним сын Светланы, Артур. Они вместе зашли в квартиру, а спустя буквально пять минут вышли оттуда. Я так подумала, что они какие-то вещи забрали. Может, решили погулять? Родители-то вместе не живут, вот мальчику и грустно бывает без отца. Я потом стала сериал смотреть, да так увлеклась, что спать легла далеко за полночь. Что-то случилось? – её голос стал тревожным. – Света такая замечательная медсестра. У меня недавно давление повысилось. Так она мне капельницу ставила.
– Не знаю, – честно ответил я. – Она не отвечает на телефонные звонки и сообщения, не вышла на работу. Я волнуюсь.
– Ой, мать честная… – прошептала женщина, крестясь. – Так вы сходите в полицию. Может быть, нужно заявление подать, всё-таки пропал человек. У неё сынок маленький в школу ходит. Мало ли, может быть, родственником стоит позвонить? Может, она к кому-нибудь из них уехала? –Валентина Алексеевна засыпала меня вопросами и предложениями.
– Сначала попробую разобраться сам, – сказал я. – Спасибо вам.
– Дай Бог, чтобы ничего… – донеслось мне вслед.
Я вышел на улицу, втянул в лёгкие морозный воздух. Он не прояснил мысли. Картина складывалась мутная, но однозначно тревожная. Бывший муж, агрессивный, забравший сына. Светлана, пропавшая после его визита. Темнота в окне. Тишина за дверью. «Могла уехать к нему за сыном, – упрямо твердил внутренний рационалист. – Могла остаться там, чтобы среди ночи не возвращаться. Да вообще непонятно, что могло произойти». Врачебная часть мозга, та самая, что сегодня ставила диагнозы по холодному поту, выдавала другой вердикт: «Патологическая ситуация. Требует немедленного вмешательства».
Я вернулся к своей машине, сел за руль, но не завёл двигатель. Просто сидел, глядя на тёмный подъезд. Что могу сделать? Начать ломиться в дверь квартиры 53? У меня не было ни прав, ни оснований. Вызывать полицию? Сказать что? «Коллега не вышла на связь»? Её отсутствие на работе – не повод для паники. Могла быть тысяча причин. Но имелась одна деталь. Та самая, что заставила сегодня сделать ЭКГ мужчине с «отравлением». Деталь, не вписывающаяся в картину. «Сумки тяжёлые несла». Вечером. Значит, планировала быть дома и готовить, то есть не собиралась никуда уезжать. Женщины, насколько мне известно, существа продуманные. Многие заранее планируют свои действия на несколько дней вперед, тем более матери, которым нужно позаботиться о том, чтобы у ребенка после школы было чем пообедать и поужинать.
Я достал телефон. Нашёл в истории звонков номер Светланы. Послал ещё одно сообщение, уже не первое за день: «Светлана, это Борис. Очень волнуюсь. Дай знать, что ты в порядке. Хоть один знак». Отправил. Сообщение ушло, но пометки о прочтении не было. «Хватит, – резко сказал я сам себе. – Довольно строить предположения».
Снова вышел из машины и направился к подъезду. На этот раз – с твёрдым намерением. Мне нужно попасть в её квартиру. Убедиться. Я набрал номер квартиры Валентины Алексеевны и попросил меня впустить. Потом поднялся на нужный этаж и снова позвонил в дверь пожилой женщины. Пока ждал, когда она откроет, посмотрел на дверь квартиры Светланы. Старая, но надёжная. Взломать бы, но без шума и специальных инструментов – нереально. Окно? Балкон? Пятый этаж, и я хирург, а не акробат.
И тут вспомнил. Однажды, месяца три назад, когда мы засиделись за чаем после ночной смены, Светлана вскользь упомянула, что вечно теряет ключи, потому держит «заначку» – запасной ключ от квартиры, который она, по совету соседки по лестничной клетке, старушки-пенсионерки, отдала ей на хранение. «На всякий пожарный, – смеялась тогда Берёзка. – А то вдруг дверь захлопнется».
В этот момент дверь открылась, и на пороге снова возникла Вера Алексеевна.
– Вы что-то забыли? – спросила она.
– Простите, но Светлана некоторое время назад сказала, что она оставила вам запасной ключ от своей квартиры. Вы не могли бы мне его дать? Или лучше откройте сами. Я просто хочу проверить, все ли там в порядке, – я старался, чтобы голос звучал максимально спокойно и убедительно.
Старушка смотрела на меня оценивающе. Её взгляд был острым, не стариковским.
– А она сама вас просила? Почему вы волнуетесь?
«Честность, – решил я. – Только честность».
– Помните, вы говорили о том, что бывший муж Светланы, Семён, ушел куда-то с их сыном? Сама она вам не говорила, наверное, просто постеснялась или побоялась, но у него богатое криминальное прошлое. А теперь подумайте сами: недавно он был здесь, забрал с собой мальчика, а потом она исчезла, не отвечает на звонки. Я врач, Вера Алексеевна, и у меня очень плохое предчувствие.
Последняя фраза, видимо, подействовала. Соседка вздохнула.
– Ох, грехи наши тяжкие… Подождите.
Она закрыла дверь, сняла цепочку, открыла снова. В руке у неё был обычный ключ на кольце с пластмассовой фишкой.
– Вот, берите. Только, ради Бога, если что… Вы уж сами всем занимаетесь, хорошо? А то у меня давление, – в её глазах мелькнула тревога.
– Спасибо вам огромное, – сказал я искренне, принимая ключ. – Если хотите, вы можете посмотреть, как я буду заходить внутрь.
– Ну, пожалуй, так и сделаю, – ответила Вера Алексеевна.
Подходя к двери с номером 53, я боялся того, что мог найти внутри. Боялся почти так же, как пациенты, когда мы везем их на экстренную операцию. Они опасаются не самой боли, не медработников и инструментов, не пикающих и мигающих аппаратов, а того, что будет после того, как они придут в себя. Если это вообще когда-нибудь случится. Правды, какой бы она ни была.
Вставил ключ в замок. Повернул. Щелчок был громким в тишине лестничной клетки. Я толкнул дверь. Она открылась легко, без скрипа. Тёмный квадрат прихожей. Запах. Не тот, что должен быть. Не запах жилья, чистоты, пищи, духов. Запах затхлости, пыли и… чего-то ещё. Слабое, едва уловимое амбре медицинского антисептика? Или это показалось?
– Светлана? – позвал я, не переступая порог. – Ты дома?
Тишина. Я нащупал выключатель. Свет вспыхнул, ослепив на секунду. Прихожая была маленькой. На вешалке висел одинокий женский плащ Светланы, зонтик. Рядом – пара её ботинок и обувка мальчика. Всё на месте. Ничего не говорило о сборах в поездку. «Но ведь эти вещи осенние, а теперь зима», – прозвучал голос в голове. Я сделал шаг внутрь, оставив дверь приоткрытой.
– Светлана?
– Ну что вы там видите, – взволнованным голосом поинтересовалась позади Вера Алексеевна.
Я повернулся к ней отрицательно помотал головой:
– Пока ничего.
– Господи, спаси и сохрани, – произнесла пожилая женщина.
Я двинулся дальше. В крохотной кухне. Чисто. Раковина пустая. На столе – вазочка с печеньем, сахарница. Всё обыденно, мирно. Холодильник гудел. Я открыл его – внутри было много продуктов: Светлана явно собиралась готовить, но то ли не успела, то ли решила отложить.
Гостиная. Диван, телевизор, книжная полка. Спальня. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её. И здесь что-то было не так. Не криминально, не ужасающе, но… не так. Осмотрел комнату. Шкаф приоткрыт. Заглянул внутрь – одежда висела аккуратно. Ни пустых вешалок, ни следов того, что кто-то собирал вещи в спешке. Тогда что? Куда она могла уйти так внезапно? И главное – почему не вернулась?
Логика рисовала два варианта: либо её увезли насильно, либо она сама ушла, но так, что до сих пор не смогла вернуться. И оба мне категорически не нравились. Я стоял посреди тихой квартиры, и чувство профессиональной беспомощности, которое ненавижу больше всего, сдавило горло. Я могу диагностировать инфаркт по холодному поту, но не могу найти человека. Мои инструменты – стетоскоп, знания, алгоритмы – здесь были бесполезны. Требовался другой подход. И помочь мне с этим может только один человек.
Я достал телефон. Пальцы сами нашли нужный контакт. Эллина Родионовна Печерская. Главный врач.
Она взяла трубку после второго гудка. Её голос был ровным, деловым, без следов сонливости, хотя на часах было почти десять вечера.
– Борис? Что-то случилось? – спросила Элли.
– Прошу прощения за поздний звонок. Мне… требуется совет. И помощь. Не медицинская.
На другом конце провода наступила короткая, но выразительная пауза.
– Слушаю тебя внимательно.
– Элли, у нас медсестра Берёзка исчезла. Не знаю, как действовать в таких случаях. Я уже много раз ей звонил и писал. Вот даже домой пришёл. Сейчас стою в ее квартире, и здесь пусто. И, в общем-то, порядок. Соседка сказала, что некоторое время назад сюда приходил Семен, бывший муж Берёзки, и забрал их сына с собой. Через день после этого сама Светлана пропала. Ты как-то говорила, что имеешь связи в правоохранительных органах. Не могла бы ты дать мне телефон кого-то, кто мог бы проконсультировать? Без официальных заявлений. Чтобы просто понять, куда дальше двигаться
Я замолчал, прислушиваясь к тишине в трубке. Элли не ответила сразу, взвешивала услышанное.
– Борис, я всё поняла. Давай сделаем так. Ты пока оставайся на месте, сейчас переговорю кое с кем, и тебе перезвоню.
– Спасибо, Элли! Жду!