Глава 8
Гоша провожал Инну в Москву
– Ты звони, а лучше пиши, так дешевле будет. Я теперь без тебя не смогу, буду скучать.
— Я тоже буду скучать. Ты с институтом решай вопрос, а работу найдешь. Маму может в больницу положить, ей там уколы поделают, успокоительные, витамины поколют.
– Надо подумать.
– Девушка, заходим в вагон, отправляемся.
– Пока, – сказал парень и помог Инне запрыгнуть в вагон+.
Инна ухватилась за поручень, обернулась и прижалась лбом к холодному стеклу. Он бежал рядом с поездом, не отставая, будто надеялся догнать уходящую реальность. Ветер развевал его длинные волосы, а глаза такие знакомые, с искоркой упрямой надежды — не отрывались от её лица. Поезд набирал ход, и фигура парня начала размываться, превращаясь в силуэт на фоне уходящего вдаль перрона.
Расстояние между ними росло с каждой секундой. Вот он споткнулся, замедлился, остановился. Всё ещё смотрел вслед, подняв руку в прощальном жесте, но поезд уже заворачивал за поворот. Инна прижала ладонь к стеклу. Теперь за окном были только деревья, телеграфные столбы и бескрайнее поле, теряющееся в дымке горизонта.
Она опустилась на жёсткую деревянную скамью, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. Сумка упала рядом, издав глухой стук. Вокруг сновали люди: кто-то устраивался с багажом, кто-то переговаривался, кто-то уже дремал, уткнувшись в плечо соседа. Жизнь шла своим чередом, будто ничего не произошло. Будто не было этого мгновения на перроне, когда время замерло между «звони и . пиши»
Её прежняя жизнь вдруг стала казаться сном. Она закрыла глаза, и тут же перед внутренним взором снова возник он — с растрепанными волосами, с этим упрямым выражением лица, с рукой, поднятой в последнем жесте.
– Я буду скучать – сказал он перед расставанием.
Поезд сделал короткую остановку. Двери распахнулись, впустив в вагон свежий воздух и гомон перронной суеты. Кто-то вошёл, кто-то вышел, а девушка все сидела с закрытыми глазами. Поезд уже тронулся, увозя её всё дальше от того места, где ещё несколько часов назад она стояла, держа за руку человека, который теперь остался только в воспоминаниях.
Вечер опустился незаметно. Небо из голубого стало сиреневым, потом багровым, а потом и вовсе почернело, усеянное звёздами. Вагон погрузился в полумрак, лишь редкие лампы бросали тусклый свет на спящих пассажиров. Инна почувствовала, как устала, и тоже прилегла, немного полежала с открытыми глазами и незаметно для себя уснула под монотонный стук колес.
Утро встретило её прохладным ветром из приоткрытого окна и стуком колёс, который за ночь стал почти родным. Она потянулась, ощущая ломоту в спине от неудобного. Есть не хотелось, поэтому она устроилась у окна и смотрела на однообразный пейзаж, но это было даже хорошо, он не отвлекал ее от приятных воспоминаний.
Москва встретила её шумом, гамом, нескончаемым движением — словно гигантский механизм, где каждая деталь, каждый человек были винтиком в огромной машине. Выйдя из вагона на перрон Ленинградского вокзала, она на мгновение замерла, ослеплённая многоцветьем толпы, оглушённая гулом объявлений, скрежетом составов, криками носильщиков и смехом встречающих.
Воздух пах мазутом, свежеиспечённым хлебом из вокзального буфета и чем-то неуловимо городским. Повесив сумку на плечо, Инна шагнула в поток. Люди обтекали её, как река — стремительная, равнодушная, полная скрытых течений. Кто-то толкал плечом, кто-то бормотал извинения, кто-то вовсе не замечал. Она была рада добраться до общежития и рухнуть на свою кровать.
Потихоньку студенты съезжались в столицу, все обнимались, поскольку соскучились друг по другу. В их комнате собрались шесть человек, на столе было изобилие того, что каждый привез из дома, чай, кофе
– Вот было бы так всегда – говорили студенты.
Все разошлись ближе к одиннадцати, и девчонки, убрав со стола, тут же уснули. У Инны через три дня началась студенческая жизнь, трудная, иногда голодная, но такая интересная, что променять ее на какую-то другую она бы не согласилась.
********
А Гоша вернулся домой.
Тишина ударила в уши — такая плотная, что, казалось, её можно потрогать. Ни привычного шороха посуды на кухне, ни приглушённого звука телевизора, ни даже дыхания, которое обычно наполняет дом жизнью. Только тиканье старых настенных часов — монотонное, безжалостное, отсчитывающее секунды в пустоте. Он медленно прошёл по коридору, дверь в спальню была приоткрыта. Гоша остановился на пороге. Мать лежала на кровати, уставившись в потолок. Её лицо было бледным, а глаза — пустыми, словно из них выкачали всю жизнь.
Пряди волос выбились из небрежного пучка, рука безвольно свисала с края постели. В комнате пахло лекарствами и невысказанной болью. Гоша сделал шаг вперёд, но она даже не шевельнулась. Он сел на край кровати, осторожно коснулся её ладони — холодная как лёд.
— Мам… — голос дрогнул, слова застряли в горле. Она не ответила. Гоша сжал её руку крепче, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть искру надежды. Но она оставалась неподвижной — как статуя, как тень того человека, которым когда-то была.
— Мам, пожалуйста… — прошептал Гоша, – послушай меня, давай я тебя определю в больницу, там тебя поддержат, помогут справиться с горем. Так же нельзя, ты должна жить, если ты не возьмешь себя в руки, я уеду. Она как будто проснулась от литургического сна и заговорила.
— Ты думаешь, мне легко? — прошептала она. — Каждый день… каждое утро я просыпаюсь и понимаю, что его нет. Что больше никогда не будет его смеха, его рук, его голоса… Как я могу жить без него?
Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками, а сын уже не знал, какими словами ее убеждать, что жизнь продолжается и они всегда будут помнить отца.