- Руки у тебя чёрные - : Всего одна фраза цыганки расколола семью. Цыганка отказалась гадать свекрови. То, что случилось дальше, разрушило будущее
Полынь Алина не выбросила. Она засунула её в пустую шкатулку из-под украшений и спрятала на самом верху шкафа, за стопкой старых журналов. Как улику. Как доказательство себе, что она не сходит с ума. Этот горький запах теперь жил с ней в квартире, просачиваясь даже сквозь закрытую крышку, напоминая о том, что за стенами их «крепости» что-то есть. Что-то, что наблюдает.
Миша, вернувшись вечером, осмотрел записку, понюхал высохший букетик и с тяжёлым вздохом опустился на диван.
— Аля, ну что это? Детские страшилки. Кто-то пошутил. Может, Катя, она у нас любит мистику всякую.
— Катя боится твою мать как огня, она бы никогда, — тихо, но твёрдо сказала Алина. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, чувствуя, как дрожат колени. — И почерк не Катин. Это… это почерк взрослой женщины. Грубый.
— И что? Полгорода так пишет! — он повысил голос, впервые за долгое время. Усталость и раздражение наконец прорвались. — Хватит! Я устал! Устал от твоих вздрагиваний, от твоих шёпотов, от того, что ты в каждой тени видишь ту проклятую цыганку! Мать права — ты зациклилась! Тебе нужен психолог, а не моя поддержка в этих бреднях!
Его слова ударили, как пощёчина. «Психолог». «Бредни». Всё, что она чувствовала — леденящий страх, ощущение надвигающейся беды — для него было бредом.
— Это не бредни, Миша! — крикнула она в ответ, и слёзы хлынули сами собой. — Твоя мать смотрит на меня так, будто я насекомое! Она переставляет всё в моём доме! Она сказала мне, чтобы я не рылась в прошлом! А теперь это! — она ткнула пальцем в сторону шкатулки. — Это предупреждение!
— От кого? От матери? — он вскочил, его лицо покраснело. — Ты серьёзно сейчас обвиняешь мою мать в том, что она подбросила тебе какую-то траву? Да она лучше сто раз наорала бы в лицо, чем стала бы бумажки подбрасывать! Это не её методы!
— А какие у неё методы, Миша? — Алина всхлипнула, вытирая лицо ладонью. — Плевок в лицо — это её метод? Ты видел её глаза тогда? Ты видел?!
Молчание повисло тяжёлым, густым одеялом. Он видел. И он боялся того, что видел. Это читалось в том, как он отвел взгляд.
— Мать… у неё сложный характер. Она многое пережила. Но она не монстр. И она не желает тебе зла. Просто… прими её такой, какая есть.
— Принять? — Алина засмеялась истерично, беззвучно. — Принять то, что она захватывает мою жизнь? Что она называет меня глупой девочкой, которая играет в семью? Ты слышал, что она говорит?
— Она заботится! — взорвался Миша. — Она хочет, чтобы у нас всё было правильно! А ты… ты ведёшь себя как капризный ребёнок, который не хочет делиться игрушками! Это наш общий дом! И моя мать имеет право здесь бывать!
«Общий дом». Эти слова прозвучали как приговор. Да, он был общим. Но для Миши «общий» включало в себя и его мать. А для Алины — нет.
— Я не могу так жить, — прошептала она, опускаясь на стул. Всё внутри опустошилось. — Я боюсь в своём доме, Миша. Понимаешь? Боюсь. И ты мне не веришь.
Он подошёл, попытался обнять её, но её тело было деревянным, негнущимся.
— Я верю, что тебе страшно. Но это всё в твоей голове, Аля. Давай я поговорю с матерью. Попрошу быть помягче. А ты… ты постарайся не обращать внимания. Окей?
Он говорил это, гладя её по волосам, но его слова были пустыми. Он не собирался «разбираться». Он собирался замять конфликт. Успокоить её, чтобы не тревожилась. Как успокаивают больного, который говорит, что видит несуществующих людей.
Разговор с Валентиной Ивановной, если он и состоялся, не дал результатов. Скорее, наоборот. Следующий её визит был ознаменован новой атакой, более жёсткой и прямой.
Они сидели за завтраком в субботу. Миша готовил кофе, Алина резала сыр. Валентина Ивановна, приехавшая «просто на минуточку, пирог привезла», сидела напротив и смотрела на Алину своим тяжёлым, изучающим взглядом.
— Как самочувствие, Алиночка? — спросила она сладковато.
— Нормально, — буркнула Алина, не поднимая глаз.
— Месячные регулярные? — следующий вопрос прозвучал как выстрел.
Алина замерла с ножом в руке. Миша у плиты обернулся, смущённо хмыкнул:
— Мам, ну…
— Что «ну»? — свекровь подняла бровь. — Я как мать имею право спросить. Год уже живёте, а живот не растёт. В моё время за это свекрови в ногах валялись, прощения просили. А вы тут сыр режете.
Горячая волна стыда и гнева накатила на Алину. Она чувствовала, как краснеет, потом бледнеет.
— Мы… мы не торопимся, — выдавила она.
— Не торопитесь? — Валентина Ивановна фыркнула. — Алина, голубушка, время-то не резиновое. Мне внуков нянчить, пока силы есть. А то вон у Лены… — она вдруг резко замолчала, будто споткнувшись о собственные слова. Её лицо на мгновение исказилось какой-то странной, болезненной гримасой. Но тут же снова стало непроницаемым. — В общем, задумайтесь. А то глядишь — и не сможешь. Бывает же такое. Не у всех природа на материнство настроена.
Это было ударом ниже пояса. Намёк на бесплодие. Прямой, грубый, жестокий. И снова это имя — Лена. Будто оно вырвалось против её воли.
Алина вскочила, отчего стул с грохотом упал назад.
— Хватит! — закричала она, и её голос, хриплый от слёз, прозвучал неожиданно громко. — Хватит уже! Что я вам сделала? Почему вы так со мной? Что я должна сделать, чтобы вы отстали? Родить вам внука по первому требованию? Вывернуться наизнанку?
Миша бросился к ней:
— Аля, успокойся!
— Я не успокоюсь! — она вырвала руку. — Она говорит, что я, возможно, не смогу! Ты слышишь? И ты молчишь!
Валентина Ивановна медленно поднялась. В её глазах не было ни смущения, ни злости. Было холодное, почти научное любопытство.
— Видите, сынок, — сказала она Мише, не глядя на него. — Нервы. Истерика. В таком состоянии точно не забеременеешь. Ей бы полечиться сначала. Нервы подлечить.
Алина больше не слышала. Она выбежала из кухни, в спальню, захлопнула дверь и упала на кровать, рыдая в подушку. Сквозь шум в ушах она слышала приглушённые голоса в гостиной. Голос Миши — сдавленный, оправдывающийся. Голос его матери — ровный, властный, неумолимый. Потом хлопок входной двери.
Миша вошёл в спальню через полчаса. Он сел на край кровати, его плечи были ссутулены.
— Она уехала. Извинилась… в своём стиле. Сказала, что беспокоится.
— Она не беспокоится, Миша! Она ненавидит меня! — Алина села, её лицо было распухшим от слёз. — Или боится меня. Я не знаю. Но это не нормально! И ты… ты стоишь и молчишь! Ты мой муж! Ты должен меня защищать!
— От чего защищать? — он крикнул, и в его глазах блеснули слёзы бессилия. — От слов? Она сказала гадость, да! Но она же не бьёт тебя, не выгоняет! Она привозит еду, помогает! А ты… ты только и делаешь, что ищешь в каждом её слове угрозу! Может, тебе правда к врачу сходить? К неврологу? Ты не спать стала, худеть…
Он не договорил. Алина смотрела на него, и последняя надежда в её душе гасла. Он был на её стороне, но только до тех пор, пока конфликт можно было списать на её «нервы». Как только речь заходила о реальной, чудовищной странности его матери, он слеп и глух.
— Четвёртая могила, — прошептала она, глядя в стену. — Она для меня роется. Я это чувствую.
— Боже, Алина, ну хватит! — он встал и вышел, хлопнув дверью.
Они не разговаривали весь день. Вечером он спал на диване. Впервые за всю их совместную жизнь.
Ночь Алина провела без сна. Она смотрела в темноту и думала. Думала о цыганке, Злате. О её паническом страхе. О трёх могилах. О Лене. Она не могла больше сидеть сложа руки. Она должна была узнать правду. Хотя бы для того, чтобы понять, с чем имеет дело. Или чтобы окончательно убедиться в собственном безумии.
На следующий день, отправив Мишу на работу с ледяным «пока», она села за компьютер. Гуглила «цыганские таборы» и название их города. Информации было мало, но на одном из форумов городских сумасшедших нашлось упоминание: «у старой лесопилки за кольцевой, там иногда стоят фургоны». Место было глухое, неблагополучное. Сердце бешено колотилось при одной мысли поехать туда одной. Но выбора не было.
Она надела самое невзрачное, натянула на голову капюшон, взяла такси до ближайшей остановки, а дальше пошла пешком. Район был унылым: полуразрушенные гаражи, кучи мусора, щиты с рекламой казино. Запах гари и затхлости. И вот, за ржавым забором бывшей лесопилки, она увидела три потрёпанных фургона, разбитый автомобиль и костёр, над которым вился сизый дымок.
У костра сидела пожилая женщина в платке. Увидев Алину, она настороженно приподнялась.
— Тебе чего?
— Я… я ищу Злату. Ту, что на свадьбах гадает, — проговорила Алина, запинаясь.
— Златы нету, — буркнула женщина и отвернулась.
— Мне очень нужно. Это… это насчёт одной свадьбы. Произошло что-то… Она меня поймёт.
Из фургона высунулась другая женщина, помоложе. Присмотрелась.
— Ты… ты та невеста? — спросила она недоверчиво.
Алина кивнула, не в силах вымолвить слово. Женщина что-то крикнула на своём языке вглубь фургона. Через минуту появилась она.
Злата выглядела на десять лет старше, чем в тот вечер. Лицо осунулось, под глазами — глубокие синяки. На ней был простой тёмный халат, а не яркие одежды. Увидев Алину, она не удивилась, будто ждала. Лишь тяжело вздохнула.
— Зачем пришла? Я тебе ничего не должна.
— Я не за долгом. Я… я за правдой. — Алина сделала шаг вперёд. — Что вы увидели тогда? Кто такая Лена? Что за три могилы?
Злата сжала губы, её глаза метнулись по сторонам.
— Уходи отсюда. Не твоё дело. Не суйся в это.
— Это моё дело! — голос Алины сорвался. — Она теперь моя свекровь! Она живёт в моём доме! Она говорит, что я, возможно, не смогу родить! Она… она ненавидит меня! И я не знаю почему!
— Ненавидит? — Злата горько усмехнулась. — Она не ненавидит. Она боится. Боится, что ты узнаешь. Что глаза твои увидят то, что другие не замечали.
— Узнать что? — Алина ухватилась за её слова, как утопающий за соломинку.
— Прошлое… Оно не похоронено. Оно в земле лежит, но не спит. Три семечка в землю упало и не взошло. Четвёртое… — она посмотрела прямо на Алину, и в её взгляде была странная смесь жалости и ужаса. — Четвёртое — это ты. Ты — новая ветка на старом, гнилом дереве. Она боится, что ты вырастешь и увидишь корни. Увидишь, на какой крови это дерево растёт.
— Какая кровь? О чём вы?! — Алина уже почти кричала, её трясло.
— У неё сестра была. Лена. Моложе, красивее. Добрая. Душа нараспашку, — Злата говорила быстро, шёпотом, постоянно оглядываясь. — Была у них ссора. Большая. Из-за дома, из-за денег, из-за мужчины… кто их знает. Люди говорили, Лена уехала. Но те, кто знал… они понимали. Она не та, чтобы уехать и не написать. И в тот год Валентина разбогатела. Внезапно. Купила себе всё, что хотела. А глаза… глаза у неё стали как у волчицы, загнанной в угол.
— Вы думаете, она… её убила? — прошептала Алина, и мир вокруг поплыл.
— Я ничего не думаю. Я вижу. Вижу тени за людьми. За ней — три тени тянутся. И одна… совсем свежая, детская. — Злата схватила Алину за рукав. — Слушай меня. Береги своё семечко. Если оно у тебя есть или будет. И уходи оттуда. Дом её — проклятое место. Земля там больная. Ничего доброго на ней не вырастет.
Она оттолкнула Алину, словно боясь прикосновения.
— И никому не говори, что приходила. Ни мужу, никому. Для твоего же блага. Уходи.
Она скрылась в темноте фургона. Женщина у костра зло смотрела на Алину, жестом показывая: убирайся.
Алина пошла назад, шатаясь, как пьяная. В голове гудело: «Три тени… детская… Лена… убийство?». Это было чудовищно. Неправдоподобно. Но… но это сходилось. Сходилось с паникой на свадьбе, со страхом в глазах Златы, с пьяным бормотанием свекра, с внезапным богатством, с тем, как Валентина Ивановна вычёркивала прошлое.
Она села в такси и всю дорогу смотрела в окно, не видя города. У неё не было доказательств. Только слова испуганной цыганки и её собственные догадки. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: её свекровь была не просто властной и неприятной. Она была опасной. В ней таилось что-то тёмное, настоящее, что могло разрушить всё. Уже разрушало.
И Миша… Миша был частью этого дерева. Вырос из этих корней. Сможет ли он когда-нибудь увидеть правду? Или он предпочтёт закрыть глаза, как делает это сейчас?
Приехав домой, она зашла в пустую, холодную квартиру. Она подошла к окну и смотрела на серый двор. Ещё вчера она боролась за этот дом, за эту жизнь. Сейчас она понимала: она должна была бороться не за это. Она должна была бороться за то, чтобы выжить. И, возможно, бороться в одиночку. Потому что четвёртая, пустая ямка, о которой говорила Злата, теперь казалась ей не метафорой, а очень конкретной, реальной угрозой. Вырытой специально для неё
Следующие дни Алина прожила в состоянии звенящего, отстранённого ужаса. Она механически ходила на работу (устраивалась в небольшой дизайн-студии), готовила ужины, разговаривала с Мишей, но внутри была пустота, заполненная ледяным скрежетом мыслей: «Лена. Убийство. Тени. Моя свекровь — убийца?»
Она боялась оставаться в квартире одна, но ещё больше боялась, когда Миша был дома. Каждый его взгляд ей казался подозрительным: знает ли он? Догадывается? Она ловила себя на том, что анализирует его слова, жесты, ища признаки той же холодной расчётливости, что была в его матери. Он был ласков, пытался загладить конфликт, приносил цветы, но каждое его прикосновение теперь отдавалось внутренним вздрагиванием. Он был сыном Валентины Ивановны. Плоть от плоти. Что, если ядовитое семя дало и в нём всходы?
Она начала рыться в старых вещах свекрови, которые та по недосмотру оставила у них в кладовке — коробки с какими-то бумагами, старыми книгами. Рисковала ужасно, делала это только когда была одна. И однажды, под грудой старых журналов «Работница», нашла то, что искала. Папка с выцветшими документами. Свидетельство о смерти. Елены Сергеевны Комаровой, 1970-1992 гг. Причина: «несчастный случай, падение с высоты». Дата смерти — май 1992-го. Алина знала из обрывочных рассказов, что именно в 1992-м Валентина Ивановна неожиданно продала старый родительский дом в деревне и купила первую кооперативную квартиру в городе. Начала бизнес, маленький, но прибыльный магазинчик тканей. Стартовый капитал.
Рядом лежала расписка, составленная у нотариуса. Елена Комарова передавала сестре, Валентине Комаровой, права на долю в доме и земельном участке «в счёт погашения долга». Дата — за месяц до смерти. Долг был астрономический по тем временам. И подпись… Алина пригляделась. Подпись Елены была неровной, дрожащей, будто её ставил больной или очень испуганный человек.
Она сфотографировала всё на телефон, руки тряслись так, что кадры получались смазанными. Сердце колотилось где-то в горле. Это было не доказательство убийства. Но это была улика. Улика того, что Валентина Ивановна получила выгоду от смерти сестры. И что эта смерть была очень кстати.
Вечером того же дня Миша пришёл домой возбуждённый. У него была хорошая новость — крупный проект на работе закрыли, премия. Он купил шампанского.
— Давай позовём родителей? Отметим? — предложил он, сияя. — Мама обрадуется.
Слово «мама» действовало на Алину как красная тряпка на быка. Но сегодня она не смогла сдержаться. Страх и накопленная ярость прорвались наружу.
— Нет, — сказала она тихо, но так, что он замолчал.
— Что «нет»? Алина, ну что опять? Проект важный!
— Я не хочу видеть твою мать за нашим столом. Никогда больше.
Он отставил бутылку, его лицо помрачнело.
— Опять начинается? Я думал, ты остыла.
— Я не «остыла». Я просто всё поняла.
— Что ты поняла? — в его голосе зазвучала опасная нота.
Алина сделала глубокий вдох. Она знала, что идёт на страшный риск. Но молчать больше не могла.
— Я поняла, почему твоя мать так боится прошлого. Почему она плюнула в ту цыганку. Почему она смотрит на меня, как на угрозу.
Она достала телефон, открыла галерею, нашла снимки. Протянула ему.
— Что это? — нахмурился Миша, принимая телефон.
— Это свидетельство о смерти твоей тёти Лены. 1992 год. Несчастный случай. И расписка о передаче ей доли в доме. За месяц до смерти. На огромную сумму.
Миша молча листал фото, его лицо становилось всё бледнее.
— И что? — он попытался сказать это грубо, но голос подвёл. — Какое тебе дело до старых бумаг? Где ты это взяла?
— В кладовке. Твоя мать оставила. Миша, посмотри на подпись! Она не похожа на подпись здорового человека! Твоя мать получила всё после смерти сестры! И разбогатела! И Злата говорила про три тени… одна из них детская… может, Лена была беременна? Может, поэтому…
— ХВАТИТ! — он закричал так, что Алина отпрянула. Он швырнул телефон на диван, он отскочил и упал на пол. — Хватит! Я не хочу это слышать! Какая беременность? Какие тени? Ты совсем рехнулась! Ты обвиняешь мою мать в убийстве? На основании каких-то бредней гадалки и старых бумажек?!
— Это не бредни! — закричала она в ответ, вставая. Слёзы текли по её лицу, но она их не замечала. — Почему ты не хочешь видеть? Почему ты защищаешь её слепо? Что она для тебя сделала, что ты готов закрыть глаза на всё?
— Она — моя мать! — он был в ярости, его кулаки сжались. — Она меня вырастила, вкалывала на двух работах после того, как отец спился! Она отдала мне всё! А ты… ты пришла и за год умудрилась всё разрушить! Посеять сомнения, вбить клин! Ты хочешь, чтобы я её бросил? Чтобы я поверил, что она… что она монстр?!
— Я хочу, чтобы ты был моим мужем! А не вечным сыном своей матери! — выдохнула она, и в голосе её прозвучала вся накопленная боль. — Я боюсь, Миша. Я реально боюсь. И ты не защищаешь меня. Ты защищаешь её.
Он стоял, тяжело дыша, глядя на неё с таким смешением ненависти и растерянности, что стало страшно.
— Если ты так боишься, — прошипел он, — то, может, проблема не в ней? Может, это с тобой что-то не так? Я устал. Устал от твоих истерик. Устал от этой войны, которую ты сама развязала.
Он развернулся, схватил ключи со стола и вышел из квартиры. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом.
Алина осталась одна посреди гостиной. В тишине было слышно, как на полу тикает телефон, на экране которого всё ещё горело изображение роковой расписки. Она медленно опустилась на колени, подобрала телефон, прижала его к груди и закатилась беззвучными, сухими рыданиями. Он ушёл. Он выбрал её. Свою мать. Её предупреждения, её страх, её улики — всё это было для него бредом сумасшедшей.
Через два часа раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Не Миша — он бы просто вошёл своим ключом. Алина, с трясущимися руками, подошла к глазку. За дверью стояла Валентина Ивановна. Одна. Её лицо было каменной маской гнева.
Алина не хотела открывать. Но страх парализовал. Она медленно повернула ключ.
Свекровь вошла, не здороваясь. Она сбросила на пол свои сапоги, прошла в гостиную и остановилась, осматриваясь, будто ища следы разрушения.
— Где сын? — спросила она ледяным тоном.
— Ушёл, — прошептала Алина, оставаясь у двери.
— Ушёл. Из-за тебя. Из-за твоих… изысканий, — она с ненавистью выкрикнула последнее слово. — Ты показала ему какие-то бумаги? Наговорила про Лену?
Алина молчала. Валентина Ивановна медленно повернулась к ней. В её гладах горел тот самый дикий, первобытный огонь, что был в ночь свадьбы.
— Ты думаешь, ты всё знаешь, девочка? — она начала говорить тихо, но каждое слово било, как молот. — Ты думаешь, жизнь — это твои дизайнерские штучки и романтические бредни? Чтобы семью сохранить, чтобы вас, неблагодарных, на ноги поставить, порой нужно руки запаскать. В грязи. Да, Лена была дура. Слюнтяйка. Влюбилась в проходимца, забеременела, влезла в долги. Она бы нас всех в яму втянула! Дом бы продали за бесценок! Я спасла наш дом! Я взяла на себя этот груз, этот позор! Я сделала так, чтобы мы выжили! А ты… ты теперь что? Судья? Пришла спустя тридцать лет и решила меня судить?
Это было не признание. Это было оправдание. Оправдание любого поступка «ради семьи». Но в её словах сквозила такая циничная, чудовищная правда, что Алину затрясло.
— Вы… вы её убили? — выдохнула она, уже не в силах держать это в себе.
Валентина Ивановна замерла. Потом её губы растянулись в ужасной, беззвучной усмешке.
— Убила? Нет. Я… убедила. Убедила, что лучший выход для всех — уйти. Что ребёнок, которого она ждала, будет несчастным. Что долги её задавят. Что она обуза. Я дала ей выбор. Она его сделала. Сама. Со мной не о чем разговаривать. А с тобой… — она сделала шаг вперёд, и Алина инстинктивно отпрянула к стене. — С тобой теперь другой разговор. Ты мешаешь. Сеешь смуту в моей семье. Настраиваешь моего сына против меня. Ты — та самая четвёртая ямка, которую нельзя оставлять пустой. Или открытой.
Она подошла вплотную. От неё пахло дорогими духами и чем-то ещё — холодным, землистым.
— Убирайся. Пока я разрешаю по-хорошему. Собери вещи и исчезни. Развод оформим тихо. Алименты он будет платить, не переживай. Но если ты ещё раз попробуешь копаться в моём прошлом, если скажешь хоть слово сыну… — она не закончила. Не надо было. Всё было сказано её глазами, полными бездонной, спокойной жестокости. — Подумай, что для тебя важнее: твои «расследования» или твоя жизнь. Потому что одно может очень быстро закончиться.
Она развернулась, надела сапоги и вышла, оставив дверь открытой. В квартире повисло ледяное, зловещее молчание.
Алина простояла у стены, не двигаясь, пять минут. Потом медленно сползла на пол. Не было слёз. Был только всепоглощающий, парализующий ужас. Это была не угроза. Это был приговор. И Миша… Миша был теперь по ту сторону баррикады. Он верил матери. Он считал её сумасшедшей.
Она поднялась, пошатываясь. Зашла в спальню, достала чемодан. Начала механически складывать вещи. Платья, брюки, нижнее бельё. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Мысли путались: куда ехать? К родителям? Они никогда не одобряли этот брак, скажут «мы же предупреждали». К подруге? Втягивать другого человека в этот кошмар?
Она открыла ящик комода, где лежали её самые ценные вещи — украшения, документы. И тут её взгляд упал на тест. Один, купленный пару недель назад по прихоти, втайне даже от себя. Она его так и не сделала. Всё время что-то мешало.
Теперь, с холодной, почти посторонней любопытством, она взяла его, пошла в ванную. Процедура заняла три минуты. Она сидела на краю ванны, глядя в окно на тёмное небо, не думая ни о чём. Потом посмотрела на тест.
Две полоски. Яркие, чёткие.
Сначала не было никаких чувств. Пустота. Потом, как медленная волна, подступило осознание. Ребёнок. Её ребёнок. Ребёнок Миши. Ребёнок, зачатый в любви, но растущий теперь в этой атмосфере страха, ненависти и смертельных угроз.
«Береги своё семечко». Слова Златы прозвучали в голове с новой, страшной силой. Четвёртое семечко. Не она. Оно. Этот крошечный, ещё не сформировавшийся комочек клеток.
И вдруг ужас сменился чем-то другим. Яростным, первобытным, горячим. Материнским инстинктом, который оказался сильнее всех страхов. Она не могла уйти просто так. Не могла позволить этой женщине с чёрными руками коснуться её ребёнка даже мыслью. Не могла позволить, чтобы её дитя росло в тени этого проклятого дерева.
Она выбросила тест, вернулась в спальню и вытряхнула вещи из чемодана обратно. Нет. Она не убежит. Она будет бороться. Но не так, как раньше. Теперь у неё была не просто своя жизнь на кону. У неё была жизнь её ребёнка.
Она достала телефон, нашла в интернете номер круглосуточной юридической помощи. Потом, вторым номером, сохранила контакты частного психолога, специализирующегося на семейном насилии. Она не знала, что будет делать завтра. Но она знала точно: она больше не та запуганная девочка, которая плачет в подушку. Она — мать. И она защитит своё дитя. Даже если для этого придётся вырвать с корнем всё дерево, на котором оно выросло.
Она подошла к окну и прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там бродил её муж, сын той женщины. Сможет ли он когда-нибудь выбраться из-под её тени? Захочет ли? Алина не знала. Но теперь это был уже его выбор. Её выбор был сделан. Она остаётся. И будет бороться. До конца.
Продолжение ниже! Обещаю, будет еще интереснее)
Начало ниже
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)