Дарья Десса. Авторские рассказы
Стеклянные стены
Дни текли, как густой, тягучий мед – сладкие от материнства, но невыносимо однообразные. Утро начиналось с требовательного плача Семёна, затем шли кормления, прогулки у песочницы, где другие мамы говорили только о подгузниках и прикорме, потом долгие часы в четырёх стенах, пока муж, Алексей, работал в кабинете за плотно закрытой дверью.
Его удалёнка, некогда казавшаяся счастьем – вот он, рядом, – превратилась в фантомное присутствие. Он был здесь, в двух метрах, но существовал где-то в виртуальных мирах конференций и дедлайнов. Жизнь стала похожей на аквариум: всё видно, пространство есть, но ты упираешься лбом в невидимое стекло. Поэтому сообщение в общем чате одноклассников ударило, как разряд тока.
«Встречаемся в субботу, в „Старом городе“, 19:00. Ждём всех!»
Сердце заколотилось с непривычной силой. Я уставилась на экран телефона, а за спиной Сёма раскидывал кашу по столику для кормления.
– Опять малыш развёл бардак, – беззлобно сказал Алексей, проходя на кухню за кофе. Он потрепал меня по плечу, мимоходом, и пропел песенку из «Кота Леопольда»: – Неприятность эту мы переживем
Муж не спросил, что вызвало ту странную, замершую улыбку на моём лице. Он вообще редко спрашивал. Подготовка к встрече стала тайным, лихорадочным ритуалом. Я вытащила из глубины шкафа платье, которое не надевала со времён беременности. Оно висело немного мешковато, и это обрадовало. Я красилась перед зеркалом в ванной, а Сёма ползал у ног, хватая меня за босые лодыжки.
– Ты так собираешься, как будто тебя любовник за углом ждет, – раздался из двери голос Алексея. Он стоял, прислонившись к косяку, с чашкой в руке, и ухмылялся.
Я вздрогнула, кисть с тенями дрогнула.
– Просто соскучилась по людям, – поспешно ответила, чувствуя, как горит лицо. – По нормальным, взрослым разговорам.
– Ну, ну, – он отхлебнул кофе. – Только возвращайся, пожалуйста, не слишком поздно. В воскресенье мне проект сдавать.
Он ушёл, оставив меня наедине с отражением. В зеркале смотрела на меня незнакомая женщина с горящими глазами. Женщина, а не только мать. И в её взгляде читалось что-то дикое, давно забытое.
Ресторан «Старый город» гудел от голосов и смеха. Воздух был густ от духов, пива и воспоминаний. Пришло человек двадцать – морщинки у глаз, сединки у висков, чуть более свободная одежда, но глаза, смех, жесты – всё было тем же, школьным. И он был там. Андрей. Сидел в дальнем углу, разговаривал с кем-то, жестикулируя с той же плавной, уверенной манерой, что и в шестнадцать. Время его почти не тронуло, лишь добавило шарма легкой усталости во взгляде.
Я устроилась напротив, рядом с подругой Машей. Смеялась, кивала, пила вино, чувствуя мужской взгляд на себе. Потом подняла глаза – и поймала его. Андрей не отвёл взгляд, улыбнулся. Той самой, чуть кривой, ироничной улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. По спине пробежала знакомая, острая дрожь. Не нервная, не пугающая. Электрическая.
Всё после этого было предопределено. Как будто кто-то нажал на спусковой крючок давно заряженного ружья. Обмен номерами под предлогом «давай не теряться». Первые осторожные сообщения, которые быстро перестали быть осторожными. Первый звонок, когда я стояла на балконе, а в квартире спали муж и сын.
– Я не могу перестать думать о тебе с той встречи, – прозвучал в трубке его низкий и тёплый голос. – Ты стала только красивее.
– Врешь, – прошептала я в ночь, чувствуя, как бешено бьётся сердце.
– Никогда. Помнишь, как ты каждый день новую причёску делала? Я сидел сзади и молился, чтобы ты обернулась.
– А я думала, тебе нравилась Оля Семёнова.
Андрей тихо рассмеялся.
– Оля? Нет. Это я тогда сказал Сашке: «Вот кто самая красивая на всём белом свете». Про тебя.
Мир перевернулся. Все эти годы в моей памяти хранился обрывок фразы, который я считала случайным, а оказалось – адресованным мне. Судьбоносным. Первая встреча была в убогой гостинице с почасовой оплатой на окраине города. Я шла по коридору, пряча глаза от администратора, сжимая в потных ладонях сумку с бутылочкой для кормления (требовалось сцеживаться, обман должен был быть идеальным). Стыд жёг изнутри, но желание было сильнее. Оно походило на жажду после долгой засухи.
Андрей открыл дверь. И всё – ни семейной жизни, ни стыда, ни страха. Был только он, его руки, запах – незнакомый и бесконечно родной. За окном хмурился ноябрь, а в этой комнате с бархатными обоями пахло весной.
Ложь стала моим вторым языком. Я изворачивалась в ней, «как змея на горячих углях», по выражению моей покойной бабушки.
– Иду к Маше, у неё кризис с мужем, – лгала я Алексею, целуя в щёку спящего Сёмку. Были также варианты «Офтальмолог назначил внеплановый приём, зрение падает от недосыпа», «Нужно помочь тёте Кате разобрать вещи на даче», «Встречаюсь с девочками в ресторане». Каждый раз, уходя, я оставляла сына с мамой или свекровью, прижимала его к груди, чувствуя, как что-то внутри разрывается на части. Но стоило захлопнуться двери, как разрыв затягивался тугим, лихорадочным ожиданием.
Андрей тоже врал. У него была жена и двое детей-погодков. Мы были в одной лодке, и это создавало иллюзию безопасности, какого-то извращённого братства. За несколько месяцев я похудела на двенадцать килограммов. Стресс, адреналин, восторг и секс – они сжигали калории лучше любой диеты. Я вставала на весы и не верила цифрам. В зеркале смотрела на меня подтянутая, с ярким румянцем на скулах женщина. Глаза горели.
– Материнство тебе к лицу, – как-то за ужином сказал Алексей, протягивая тарелку с супом. – Цветёшь просто.
Я опустила глаза.
– Спасибо, – пробормотала и подумала: «Как ты можешь быть таким слепым? Или… ты просто настолько уверен в нас?»
Эта мысль обожгла. Он был уверен. В себе, во мне, в нашем прочном, как ему казалось, мире. А я, пользуясь этой уверенностью, как щитом, предавала его с чудовищной, ошеломительной наглостью.
Конец наступил внезапно и прозаично. Мы лежали в постели уже знакомого нам номера, и Андрей курил у окна, глядя на мокрый асфальт.
– Нам нужно остановиться, – сказал он тихо, не оборачиваясь.
Я замерла.
– Что?
– Жена подозревает в измене. Задаёт неудобные вопросы. Рисковать нельзя.
Сначала во мне вскипела обида. Я? Его остановка? Я, которая жертвовала всем, рисковала, врала?
– Ты просто испугался, – холодно бросила.
Он наконец обернулся. Его лицо было усталым и серьёзным.
– Да, испугался. У меня дети. И у тебя сын. Это не игра больше, Катя. Это может всё разрушить.
Он был прав. И это было невыносимо. Мы расстались сухо, почти как деловые партнёры. Я вышла на улицу, и холодный дождь ударил по лицу, смешиваясь со слезами. Не от любви – её, как я поняла позже, и не существовало. А от крушения какого-то другого мира, мира страсти, побега, где я была не матерью и женой, а просто женщиной, желанной и живой.
Через месяц он позвонил. Голос был сдавленным, страстным.
– Не могу забыть. Одна встреча. Последняя.
Я слушала его, глядя на Алексея, который возился с Сёмой, пытаясь надеть на него колготки. Муж что-то бормотал сыну, смешной и нелепый в своей сосредоточенности. И я почувствовала неожиданный, тёплый прилив нежности. И полное, абсолютное равнодушие к голосу в трубке.
– Нет, Андрей, – сказала я спокойно. – Всё кончено. Прощай.
И положила трубку. Жалею ли я? Да. Каждую ночь, когда смотрю на спящее лицо мужа, мне хочется кричать от стыда. Неверность – это подло. Это предательство доверия человека, который строил со мной жизнь. Это гвоздь, который навсегда вбит в фундамент нашей семьи. Я признаю это и живу с этим.
Но есть и другое. Без этого безумного, тёмного эпизода я бы, наверное, до сих пор ходила в растянутых спортивных штанах, с потухшим взглядом, уверенная, что жизнь закончилась у песочницы. Я сбросила вес и снова увидела в зеркале женщину, которая способна на безумие, на страсть, на риск. Тогда посмотрела на Алексея другими глазами. Раньше видела в нём просто фон, часть пейзажа моей застойной жизни. Теперь замечаю его усталость после работы, терпение с капризным Семой, вспоминаю попытки обнять меня, когда отстранялась. Вижу в нём человека. Не идеального. Занятого, иногда чёрствого, слишком уверенного. Но своего.
Однажды ночью, когда Сёма плакал от режущихся зубов, мы с Алексеем вставали к нему по очереди. Под утро, измученные, мы сидели на кухне, пили чай и молча смотрели в окно, где занимался рассвет.
– Страшно тяжко иногда, – хрипло сказал муж, не глядя на меня.
– Да, – кивнула я.
Он потянулся через стол и взял мою руку. Его ладонь была тёплой и шершавой.
– Но мы справимся. Вместе.
Сжала его пальцы и закрыла глаза. За стеклом кухонного окна медленно светало. Я думала о том, что мир не делится на чёрное и белое. Он – в оттенках серого, в которых есть место и низкому предательству, и горькому раскаянию, и тихому, выстраданному счастью. И самое сложное – научиться жить со всем этим сразу. Не оправдывая себя, но и не уничтожая. Просто жить, неся этот груз, и стараясь идти дальше – уже не по горячим углям лжи, а по холодной, твёрдой, реальной земле.