После встречи с так называемым отцом, у девушки осталось послевкусие. Тепла не было, радости - тоже, жалости по поводу его болезни - может немного.
Он что-то говорил про дом на юге, так это тоже что-то призрачно далекое и не факт, что правда.
Рассказывать матери хотелось, но она тянула до последнего.
Сначала казалось, что надо «переварить», потом — что лучше выбрать момент, когда у мамы хорошее настроение, потом — что вообще, может, это не обязательно.
Мама позвонила сама. Она всегда звонит вовремя.
— Ты как там? — спросила она. — Говоришь, что всё нормально, а по голосу слышу, что всё да не всё.
Клава помолчала, потом сказала:
— Я познакомилась со своим отцом.
На том конце провода повисла густая тишина.
Ни одного звука, даже дыхание матери будто остановилось.
— Живой, значит... Ну что ж. И как он, где ты его нашла?
— Лошадей лечит в соседней деревне, куда я ездила, помнишь? — сказала Клава. — Приезжал ко мне в приют.
— Как поговорили? — голос был ровный, только ударения чуть смещались.
— Странно, — честно ответила она. — Будто это не отец, а сосед. Он… обычный. Ни герой, ни монстр. Уставший мужик с больной спиной и странными принципами.
— А ты чего хотела? — вздохнула мать. — Чтобы он явился ангелом в белом халате?
— Не знаю, — сказала Клава. — Наверное, хотела хоть чего‑то определённого. Чтобы либо «ненавижу», либо «как хорошо, что тебя встретил». А вышло… никак.
— Это и есть взрослая жизнь, дочка, — сказала мать. — Тебе не 5 лет, а 35 в этом году.
Она помолчала и спросила уже тише:
— Тебе больно от его отстраненности?
— Нет, — ответила Клава после короткой паузы. — Больно от того, что, даже будь он рядом, вряд ли что‑то было бы иначе. Он… не про семью.
— Вот тут ты права и я тебе об этом говорила, — сухо заметила мать. — Ему кроме свободы ничего не надо.
— Мам… — начала Клава, но мать сама продолжила:
— Ты мне вот что скажи. Тебе легче от того, что ты его увидела?
Клава подумала.
Вспомнила встречу.
— Нормально, нужно, чтобы время прошло. Знать свои корни важно, я рада, что знаю теперь больше. От него ничего не жду.
— Это хорошо, — сказала мать. — Потому что ждать от него — это всё равно что в лотерею играть, билет которой давно просрочен.
Она снова помолчала, а потом добавила, чуть хрипловато:
— Спасибо, что не привезла его ко мне «сюрпризом». Я бы тебя за такое, наверное, возненавидела на полчаса.
— Не привезла и не привезу, — ответила Клава. — Он письмо тебе хотел написать, знает, что ты видеть его не хочешь.
— Ну и прекрасно, — сказала мать. — Пусть живет себе дальше. А ты делай выводы о таком типе мужчин. Не наступи на те же грабли, что и я.
— Об этом я пока вообще не думаю, — усмехнулась Клава.
Разговор закончился без громких выводов.
Но после него внутри стало как‑то спокойнее.
Лето пришло незаметно.
Трава у вольеров выросла выше ботинок, собаки лениво лежали в тени, Лада всё чаще спала на спине, подставляя солнцу белое пятно на груди.
Отец не приезжал, не звонил, не передавал приветов. И ей ехать к нему не хотелось. Говорить все равно не о чем, дружбы не сложилось. А может он опять упорхал куда-нибудь.
Однажды в душный июльский полдень, когда воздух дрожал над раскалённым двором, у ворот снова появилась знакомая фигурка в пёстром платке.
— Ну здравствуйте, — сказала Зора, поправляя легкий платок.
— Добрый день, Зора, давно вас не было, — отозвалась Лидия, выглядывая из кабинета. — Проходите, только собак не балуйте сухарями.
Зора махнула рукой и пошла во двор, как к себе домой.
Клава вышла ей навстречу.
— Нога болит, а дорога зовёт, что поделать.
Она вгляделась в лицо Клавы пристальнее обычного.
— Ты его видела, — сказала, не спрашивая.
— Видела, — кивнула Клава.
— И как он? — в этом «как» было не только про здоровье.
— Живой, — ответила она. — Уставший, больной, но такой же свободолюбивый.
Зора хмыкнула.
— Живой — это временно, — сказала она. — Мне тут сон приснился.
Клава приподняла бровь.
— И что за сон?
Зора присела на ту же лавку, где когда‑то сидела Клава с Андреем.
— Стоит он, — сказала она. — На дороге. Точнее между двух дорого. И зовёт. Не по имени, а так, по‑цыгански: «эй». Но я поняла, что это ко мне. И за спиной у него… не туман, не свет, а как будто пустота.
— Страшный сон, — констатировала Клава.
— У меня другие не водятся, — фыркнула Зора. — Я проснулась и подумала: или он умирает, или я старею. Но второе давно известно.
Она повернулась к Клаве:
— Ты знаешь, где он живёт.
Это тоже был не вопрос.
Клава кивнула.
— Дом с синей крышей, — сказала она. — На соседней улице от фермы.
— Поехали, — просто сказала Зора.
— Прямо сейчас?
— А когда еще? — прищурилась Зора. — Я ноги зря по дорогам не таскаю.
Клава посмотрела в сторону кабинета.
Тут Лидия вышла на крыльцо.
— Тебе нужен выходной? — спросила она.
— Да, можно отлучиться? — ответила Клава.
Лидия некоторое время молча вглядывалась то в неё, то в Зору.
— Сашу с собой возьмёте?
— Нет, — одновременно ответили обе.
— А кто же вас отвезет? — вздохнула Лидия.
— Тогда да, возьмем... — пожала плечами Клава. — Я водить не умею.
- Мы на попутках доедем, я всегда так делаю, пошли, некогда болтать, - сказала Зора.
Дом с синей крышей не был сказочным
Краска местами выгорела, трава у крыльца была по колено, створка калитки чуть перекошена.
— Непорядок, — буркнула Зора. — Он даже умереть нормально не может.
Клава толкнула калитку.
Та открылась со скрипом.
В доме было тихо.
Ни радио, никакой возни, только слабый запах лекарств, смешанный с привычными для сельской жизни деревянными нотами.
— Андрей! — громко позвала Зора, не стесняясь. — Не прячься. Мы на тебя время потратили, выйди хоть посмотреть на нас.
Ответа не последовало.
Где‑то в глубине дома кто‑то глухо закашлял.
— Там, — сказала Зора, и они пошли на звук.
Комната была маленькой: кровать у стены, стул, тумбочка, тарелка с недоеденной кашей, кружка.
На кровати — он.
Похудевший, серый, с провалившимися глазами.
Родинка на подбородке казалась темнее на фоне бледного лица.
Он попытался приподняться, увидев их, но только сильнее закашлял.
— Полежи, герой, — сказала Зора. — Не для того мы сюда шли, чтобы ты тут нам в обмороки падал.
Он чуть улыбнулся.
— Привет, — выдохнул он. — Кошмар наяву. Обе сразу.
— Ни одного нормального комплимента даже перед смертью, — покачала головой Зора. — Здравствуй, Андрюша.
Клава подошла ближе, машинально глянув на тумбочку: таблетки, ингалятор, упаковка от каких‑то антибиотиков, стакан с недопитой водой.
— Это что у нас? — профессионально спросила она, не поднимая глаз.
— Лёгкие, — хрипло усмехнулся он. — Как у старой лошади. Вроде ещё хожу, но дышать тяжело.
— Лечиться в больнице пробовали?
— Пробовал, — пожал плечом он. — Но уже поздно. Как всегда.
— В город к врачу не ездил, да? — вмешалась Зора. — Ты ведь сам врач...
Он не спорил.
— Я… рад, что вы пришли, — сказал он и посмотрел на Зору: — Сколько лет мы не виделись?
— Давненько уж. Я сон видела.
— Знаю о чем, — кивнул он. — Знаю.
Он перевёл взгляд на Клаву.
— Клава, а у тебя как дела? Саня еще не позвал замуж?
— Нет, он просто друг, — сказала она. — Да и замуж я вряд ли соберусь. Пример в жизни есть не очень хороший.
Зора усмехнулась.
— Ничего, что таких, как твой отец больше нет? — спросила она.
— Слушай Зору, она всё знает, — ответил он.
Она посмотрела на него внимательно.
— Ну что, доктор, — сказала Зора. — Мы сколько лет назад договорились?
— Много, — тихо сказал он. — Я помню.
— А я вот хочу, чтобы ты вслух сказал, — жёстко потребовала она. — Не ради себя. Ради неё.
Она кивнула на Клаву.
Он помолчал, собираясь с дыханием и с мыслями.
— Когда твоя мать… — начал он и сбился на кашель.
Клава машинально подала ему воду.
Он отпил, кивнул благодарно.
— Когда твоя мать сказала, что уедет и не хочет, чтобы я вас искал, — продолжил он, — я пошёл к Зоре.
— Приполз, — уточнила Зора.
— Приполз, — согласился он. — И сказал: «Я не знаю, что делать. Если я пойду за ними, я предам табор. Если останусь — предам их».
— А я ему сказала, — вмешалась Зора, глядя на Клаву: — «Ты уже предал. Как только начал делить. Но ребёнок — твой долг. Если не можешь быть рядом, хотя бы не мешай. Дай женщине самой растить».
— И я… согласился, — сказал он. — Я думал, что это… — он поискал слово, — меньшее зло. Что если я появлюсь в вашей жизни с моими вечными поисками себя, будет хуже.
— И тебе было удобно думать, что ты такой благородный мученик, — не смягчая удар, добавила Зора. — А долг тем временем рос.
Он кивнул.
— Я думал, что смогу отдать его другим, — сказал он. — Лошадям, людям здесь, табору. Но он всё равно возвращался к одной точке.
Он снова посмотрел на Клаву.
— Я не пришёл за прощением тогда, — тихо сказал он. — Я пришёл, чтобы сказать: да, это был мой выбор. Никто меня не гнал. Зора мне тогда сказала идти за вами, а я пошёл в другую сторону.
Зора вздохнула.
— А теперь вот лежишь, — сказала она. — И спрашиваешь по ночам, где твоя дочка. Хотя сам сделал так, чтобы её рядом не было.
Он не спорил.
— Я не прошу тебя… — он глянул на Клаву, — любить меня. Не прошу даже на похороны прийти.
Она усмехнулась уголком рта.
— Мы еще тебя вылечим.
Она на секунду замолчала, потом добавила:
— Мне важно было услышать, что это ты выбрал. Не мама, не Зора, не судьба. Ты.
— Я, — подтвердил он. — И я с этим живу. И с этим же умираю.
Зора наклонилась вперёд, упёршись локтями в колени.
— А теперь слушай меня, Андрюша, — сказала она. — Я тебя тогда не удержала. Может, и сейчас не удержу. Но скажу так: ты ей ничего уже не должен. Долг, который ты не платил, оброс процентами, но ты уже не успеешь.
Не надо пытаться впихнуть тридцать лет в три дня.
Он закрыл глаза, на щеках обозначились впалые тени.
— А кому я должен? — почти шёпотом спросил он.
— Себе, — ответила Зора. — Сколько тебе там осталась этой дороги — проживи её честно. Не геройствуй, не изображай святого, не придумывай, что всё было ради «их блага». Скажи себе хоть раз: «Я испугался и убежал».
— Я испугался и убежал, — повторил он.
— Вот, — кивнула она. — Уже легче дышать?
Он усмехнулся — слабо, но по‑настоящему.
— Чуть‑чуть, — сказал он.
Клава стояла у кровати, слушала и чувствовала, как что‑то внутри неё встаёт по местам, не спрашивая разрешения.
Не прощение и не примирение — просто ясность.
— Я не знаю… — обратился он снова к ней, — ты придёшь ещё?
Она посмотрела на него долго и спокойно.
— Конечно.
Он кивнул.
— Этого достаточно, — сказал он.
Зора поднялась.
— Мы пойдём, — сказала она. — В магазин сходим, продуктов тебе купим.
— Спасибо, но мне уже ничего не надо, — сказал он.
— Не спорь, — отмахнулась она. — Мы все равно сходим.
Уже на улице Клава тихо спросила:
— Он… долго ещё проживет?
— Я не врач, — ответила Зора. — Но по глазам вижу — немного. Неделю, может, меньше.
— Ты придёшь к нему ещё?
— Да я и уходить не буду, — пожала плечами Зора. — У меня с ним свои счеты. А ты возвращайся на работу. Не обязана ты быть с ним его последние дни.
Они вышли за двор.
Синяя крыша блестела на солнце, как ни в чём не бывало.
— Ты жалеешь, что тогда спасла меня на переходе? — спросила Зора.
Клава подумала.
— Нет, — сказала.
— Тогда считай, что часть долга он всё‑таки выплатил, — сказала Зора. — Если благодаря его глупости ты научилась быть умнее.
Клава усмехнулась:
— Странный способ платить.
— У нас по‑другому не умеют, — вздохнула Зора. — Ладно, пошли.
Дом с синей крышей остался за спиной.
Клава пошла своей дорогой, Зора - своей.
продолжение