Живая бабушка - глава 2
Торт был с вишней. Мама знала, что он не любит вишню – кислятина, приторный сироп, резиновые ягоды из банки. Но торт всё равно был с вишней, потому что мама любила вишню, а значит, все должны её любить.
Митя задул свечи. Восемнадцать штук – мама расставила их ровным кругом, как солдатиков на параде. Отец хлопнул в ладоши, мама сказала «с днём рождения, сынок», и они втроём сели за стол. Отец резал торт, мама раскладывала по тарелкам. Митя смотрел в окно.
За окном темнело. Октябрь. Двенадцатое число.
– Ну что, совершеннолетний теперь, – сказал отец. – Паспорт есть, голосовать можешь. Права пора получать.
– Угу.
– Мы тебе денег положили. На карту. Сам решишь, на что потратить.
– Спасибо.
Митя ковырял вилкой торт. Крем был слишком сладким, вишня – слишком кислой. Всё как всегда.
Мама смотрела на него с тем выражением, которое он ненавидел – ожидание благодарности. Словно он обязан радоваться, обязан улыбаться, обязан говорить «какой вкусный торт, спасибо, мамочка». В детстве он так и делал. Потом перестал.
– Что-то не так? – спросила мама.
– Всё нормально.
– Ты какой-то… – Она пошевелила пальцами в воздухе, будто искала слово. – Не весёлый.
– Я нормальный.
– Восемнадцать лет – это же праздник!
– Я знаю.
Отец бросил на него быстрый взгляд – тот самый, который означал «не расстраивай мать». Митя опустил глаза в тарелку. Доел торт, хотя не хотел. Сказал спасибо. Встал из-за стола.
– Пойду к себе.
– Уже? Мы же ещё не…
– Устал. День был длинный.
Мама хотела что-то сказать, но отец положил ей руку на плечо. Митя вышел из кухни, прошёл по коридору, закрыл за собой дверь комнаты.
Тишина.
Он сел на кровать, достал телефон. Экран засветился – поздравления от одноклассников в общем чате, от пары друзей в личке, от тёти Светы, папиной сестры из Краснодара. Стандартный набор. «Счастья, здоровья, успехов». Копипаста с картинками.
Митя лёг на спину, уставился в потолок.
Восемнадцать.
И что?
***
Он не знал, чего ожидал от этого дня. Может, что что-то изменится. Что он проснётся другим. Что мир станет другим. Глупость, конечно. Ничего не изменилось. Та же комната, те же стены, тот же потолок. Та же пустота внутри.
Митя перевернулся на бок, открыл ВКонтакте. Лента – мемы, видео, чьи-то фотки с отдыха. Пролистал, не глядя. Остановился на рекламе курсов программирования, полистал дальше.
Потом – сам не понял, почему – открыл поиск.
Пальцы набрали имя раньше, чем голова успела подумать.
«Зинаида Павловна Селиванова».
Он смотрел на буквы на экране. Зачем? Она же умерла. Давно умерла, когда ему было восемь. Он почти не помнил её – какие-то обрывки, тени, ощущения. Тёплые руки. Голос, который читал сказки. Запах чего-то… хвойного? Или ему это казалось?
Мама говорила: ты был слишком маленький, чтобы помнить. Бабушка болела. Умерла тихо, во сне. Похоронили семьёй, без чужих.
Митя никогда не был на могиле. Спрашивал один раз, в десять лет – мама сказала, что кладбище далеко, в другом городе, ехать долго. Потом он перестал спрашивать. Смирился. Бабушка – это что-то из прошлого, как старые фотографии в альбоме, как детские игрушки, которые мама давно выбросила.
Но сегодня, в день рождения, ему почему-то захотелось найти хоть что-то. Фотографию. Упоминание. Доказательство, что она вообще существовала.
Он нажал «поиск».
***
Результатов было немного. Какая-то Зинаида Селиванова из Воронежа – не она, слишком молодая. Зинаида Павловна из группы любителей вязания – может быть? Нет, фотография не та. Или та? Он не помнил лица бабушки. Совсем не помнил.
Митя листал дальше. Большинство профилей были закрытые или пустые. Мёртвые аккаунты людей, которые завели страничку и забыли про неё. Или людей, которых больше нет.
А потом он увидел пост.
Не от Зинаиды – от какой-то Валентины Морозовой. Пост был старый, от марта этого года. Подпись: «С днём рождения, дорогая соседка Зинаида Павловна! Здоровья вам и долгих лет!»
На фотографии – две женщины в парке. Весна, ещё снег лежит, но солнце яркое. Одна женщина – та самая Валентина, судя по аватарке. Вторая – стояла чуть в стороне, смотрела не в камеру, а куда-то вбок. Седой пучок, тёмное пальто, руки в карманах.
И глаза.
Митя приблизил фотографию. Качество было так себе, телефонная камера, весеннее солнце бьёт в объектив. Но глаза он видел. Серые. С какими-то точками – жёлтыми, золотистыми – ближе к зрачку. Будто кто-то капнул охры на серое полотно.
Его глаза.
Он много раз слышал это от других – «у тебя необычные глаза», «такой цвет редкость», «откуда у тебя эти точки?». Отвечал: не знаю, родился таким. Мама говорила, что это от бабушки. От той самой, которая умерла.
Но бабушка на фото была живая.
***
Митя сел на кровати. Сердце стучало где-то в горле.
Это бред. Совпадение. Мало ли женщин с серыми глазами? Мало ли Зинаид Павловн? Мало ли Селивановых? Россия большая, людей миллионы. Это просто однофамилица, тёзка, чужой человек.
Но глаза.
Он снова посмотрел на фотографию. Женщина на снимке была старая – за шестьдесят, точно. Лицо в морщинах, шея тонкая, плечи сутулые. Но глаза – яркие, живые. И эти точки, эти жёлтые вкрапления…
Митя закрыл глаза. Попытался вспомнить. Что он помнил о бабушке?
Руки. Тёплые, мягкие, с какими-то… мозолями? Или не мозолями, а просто твёрдой кожей на пальцах. Она шила. Да, точно – она шила. Была швейная машинка, чёрная, старая, он любил смотреть, как иголка прыгает вверх-вниз.
Запах. Что-то хвойное. Мыло? Крем? Он не знал, но запах был – свежий, лесной, чистый. Бабушкины руки пахли хвоей.
И ещё что-то – смутное, на границе памяти. Он сидел у неё на коленях, она читала книжку, а потом наклонилась и поцеловала его… куда? В щёку? В лоб? Нет, куда-то ниже. Под ухо? Да, под ухо. И сказала что-то про метку.
Митя потрогал место под левым ухом. Там была родинка – маленькая, коричневая, с рождения. Он о ней не думал никогда, она просто была. Часть его. Как глаза, как волосы, как пальцы.
Моя метка.
Откуда он это помнил?
***
Он встал, вышел из комнаты. Родители были на кухне – мама мыла посуду, отец смотрел что-то в телефоне. Митя остановился в дверях.
– Мам.
Она обернулась. Руки в пене, на лице – настороженность. Она всегда настораживалась, когда он обращался к ней с таким тоном. Будто ждала подвоха.
– Что?
– Я хотел спросить. Про бабушку.
Пауза. Короткая, но Митя её заметил. Мама повернулась обратно к раковине.
– Какую бабушку?
– По папиной линии. Зинаиду Павловну.
Ещё одна пауза. Отец поднял глаза от телефона, посмотрел на маму. Мама продолжала мыть тарелку – слишком старательно, слишком долго.
– А что про неё?
– Она когда умерла?
– Давно. Ты маленький был.
– А конкретнее?
Мама положила тарелку в сушилку. Вытерла руки полотенцем. Повернулась.
– Митя, зачем тебе это?
– Просто интересно.
– Что именно интересно?
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Что-то было не так – в её лице, в её голосе, в её позе. Напряжение. Как натянутая струна.
– Мне восемнадцать сегодня, – сказал он. – Я взрослый. Хочу знать про свою семью.
– Ты и так знаешь.
– Я не был на её могиле. Ни разу.
Мама посмотрела на отца. Тот опустил глаза, уставился в телефон. Молчал.
– Это далеко, – сказала мама. – Я же говорила.
– Где далеко?
– В другом городе.
– В каком?
– Митя, хватит.
Голос стал жёстче. Мама шагнула к нему, глаза сузились.
– Зачем тебе ворошить прошлое? Бабушки давно нет. Ты её не помнишь. Что это изменит?
Митя молчал. Смотрел на мать – на её лицо, на её глаза, на её руки, которые сжимали полотенце. Она врала. Он это видел. Он научился это видеть за годы – маленькие признаки, которые выдавали ложь. Отведённый взгляд. Слишком быстрый ответ. Слишком резкая реакция на простой вопрос.
– Ничего, – сказал он. – Просто спросил.
Развернулся и пошёл обратно в комнату.
***
Он закрыл дверь. Сел на кровать. Снова открыл телефон.
Пост Валентины Морозовой. Фотография двух женщин. Серые глаза с жёлтыми точками.
Митя нажал на профиль Валентины. Страница была открытая – фотографии котов, рецепты, перепосты из групп про здоровье и садоводство. Обычная женщина за шестьдесят, каких тысячи в интернете.
Город – тот же, что у них. Значит, не так далеко.
Митя открыл сообщения. Пальцы зависли над клавиатурой.
Это безумие. Он пишет незнакомой женщине, спрашивает про человека на фотографии. Она может не ответить. Она может заблокировать его как спамера. Она может ответить, что Зинаида Павловна – просто соседка, никакого отношения к нему не имеет.
Но глаза.
Он начал печатать.
«Здравствуйте. Извините, что беспокою. Меня зовут Дмитрий Селиванов. Я увидел у вас на странице фотографию с подписью про Зинаиду Павловну Селиванову. Женщина на фото – это она? Мне кажется, она может быть моей бабушкой. Которая умерла. Десять лет назад.»
Перечитал. Звучало странно. Как-то косноязычно, по-детски. Но как ещё это сформулировать?
Нажал «отправить».
Экран показал галочку – сообщение доставлено. Митя положил телефон на тумбочку, лёг на кровать. Уставился в потолок.
Скорее всего, она не ответит. Или ответит завтра. Или через неделю. Люди за шестьдесят не сидят в телефоне постоянно, не проверяют сообщения каждые пять минут.
Он закрыл глаза. Попытался вспомнить ещё что-нибудь о бабушке. Лицо не вспоминалось – только ощущения. Тепло. Мягкость. Запах хвои. Голос, который пел колыбельную – какую, он не помнил. Что-то про месяц, про звёзды, про сон.
Телефон пискнул.
***
Митя схватил его так быстро, что чуть не уронил.
Сообщение от Валентины Морозовой.
«Господи. Митенька? Это ты?»
Он смотрел на экран. Митенька. Его так называла только бабушка. Мама звала Митей или Дмитрием, отец – сыном, друзья – Димоном или просто Селивановым. Но Митенька – это было что-то из детства, из того времени, которое он почти не помнил.
Он набрал:
«Да. Дмитрий Селиванов. Сын Игоря.»
Ответ пришёл через секунду:
«Это я, Валентина Фёдоровна. Соседка бабушки твоей. Я тебя помню маленьким. Ты к ней приходил, она тебе сказки читала. Митенька, она живая. Твоя бабушка живая. Она тебя ждёт. Все эти годы ждёт.»
Митя прочитал сообщение. Прочитал ещё раз. И ещё.
Живая.
Живая?
Он встал, сел, снова встал. Прошёлся по комнате – три шага туда, три обратно, больше не влезало. Сердце колотилось, руки тряслись.
Живая. Бабушка живая. Ему десять лет говорили, что она умерла. Мама говорила. Отец молчал. А она – живая.
Он снова взял телефон:
«Как это – живая? Мне сказали, что она умерла. В 2014 году.»
Ответ:
«Никто не умирал. Это твоя мать придумала. Сказала тебе, что бабушка умерла, чтобы ты не спрашивал. А Зинаида Павловна – она здесь, в той же квартире, где всегда жила. На Ленина, 34. Квартира 12. Приезжай, Митенька. Она каждый день о тебе думает. Каждый твой день рождения плачет.»
Митя опустился на кровать. Телефон выпал из рук на одеяло.
Каждый день рождения.
Сегодня ему восемнадцать. Сегодня – двенадцатое октября. И где-то в этом городе, на улице Ленина, в квартире номер двенадцать, сидит его бабушка, которую он считал мёртвой. Сидит и думает о нём.
А он ел торт с вишней и слушал, как мама говорит «с днём рождения, сынок».
***
Митя встал. Надел куртку. Взял телефон, ключи, кошелёк.
Вышел из комнаты.
Мама стояла в коридоре – видимо, услышала движение. Смотрела на него с тем же напряжённым выражением.
– Ты куда?
– Выйду прогуляться.
– Сейчас? Уже поздно.
– Мне восемнадцать, мам. Я совершеннолетний.
Она хотела что-то сказать, но он не стал слушать. Открыл дверь, вышел, закрыл за собой.
На лестничной площадке пахло чьим-то ужином. Он спустился по ступенькам, вышел на улицу. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо – и стало легче дышать.
Митя достал телефон, открыл карты. Улица Ленина, 34. Отсюда – два троллейбуса и пешком. Или такси, но денег было жалко. Он пошёл к остановке.
В голове было пусто. Или нет – не пусто, а слишком полно. Мысли толкались, перебивали друг друга. Бабушка живая. Мама врала. Отец знал и молчал. Бабушка ждала. Каждый день рождения плакала.
Почему?
Он не знал. Не понимал. Не мог поверить – и в то же время верил, потому что это объясняло всё. Почему мама напрягалась при любом упоминании бабушки. Почему отец отводил глаза. Почему они никогда не ездили на кладбище, никогда не показывали фотографии, никогда не рассказывали истории о ней.
Потому что она не умирала.
Потому что они её вычеркнули. Из жизни, из семьи, из памяти.
Троллейбус подошёл, Митя вошёл, сел у окна. За стеклом проплывали вечерние огни – жёлтые фонари, красные фары, светящиеся окна квартир. Город жил своей жизнью, не зная и не заботясь о том, что у восемнадцатилетнего парня только что рухнул мир.
***
Пересадка. Ещё один троллейбус, полупустой. Старушка с сумками, мужчина в наушниках, девушка, уткнувшаяся в телефон. Никому не было дела.
Митя смотрел в окно и думал о матери.
Он любил её. Наверное. Как любят того, с кем живёшь всю жизнь – по привычке, по инерции, потому что так положено. Она кормила его, одевала, водила в школу, проверяла уроки. Делала то, что делают все матери.
Но она же и врала. Десять лет врала. Каждый раз, когда он спрашивал про бабушку – врала. Каждый раз, когда вспоминал что-то из детства – уводила разговор, меняла тему, говорила «ты был маленький, ты не помнишь».
А он – помнил. Не всё, не чётко, но помнил. Тёплые руки. Запах хвои. Голос, который говорил «Митенька». Родинку под ухом, которую называли меткой.
Метка. Чтобы всегда узнать.
Троллейбус остановился. Митя вышел.
Улица Ленина. Он был здесь когда-то – давно, в другой жизни. Не помнил, но ноги знали дорогу. Мимо магазина, мимо детской площадки, мимо старых тополей, которые стояли здесь, наверное, с советских времён.
Дом тридцать четыре. Пятиэтажка – старая, кирпичная, с облупившейся штукатуркой и деревянными дверями подъездов. Хрущёвка, как их называли. Он читал где-то, что такие дома строили быстро и дёшево, чтобы расселить бараки. Временное жильё, которое стало постоянным.
Митя остановился у подъезда. Первый подъезд – квартиры с первой по двенадцатую. Значит, сюда.
Он стоял и смотрел на дверь. Деревянная, выкрашенная коричневой краской, с маленьким окошком наверху. Рядом – кнопки домофона, но домофон, похоже, не работал – провода торчали из стены, панель была разбита.
Митя толкнул дверь. Открылась.
Внутри пахло. Чем-то знакомым. Краска, кошки, чуть-чуть – хвоя. Или ему казалось? Он шёл по ступенькам и чувствовал, как запах становится сильнее. Детство. Это пахло детством.
Второй этаж.
Дверь с цифрой двенадцать. Коричневая, обитая дерматином, с потёртой ручкой и старым звонком – белая кнопка в круглой рамке.
Митя стоял перед дверью. Смотрел на цифру. Двенадцать. Как число его дня рождения. Как число свечей на торте, которые он задул… сколько? Шесть лет назад? Когда ему было двенадцать?
Он поднял руку к звонку.
Опустил.
Поднял снова.
Что он скажет? «Здравствуйте, я ваш внук, которого вы не видели десять лет»? «Мне сказали, что вы умерли, но вы живая»? «Почему? Почему всё так?»
Рука дрожала. Он заметил это и разозлился на себя. Восемнадцать лет, взрослый человек, а руки трясутся, как у ребёнка.
За дверью была тишина. Может, она спит. Может, её нет дома. Может, Валентина ошиблась, и это какая-то другая Зинаида Павловна, и сейчас откроет чужой человек, посмотрит на него как на идиота и спросит «вам кого?».
Но глаза на фотографии.
Его глаза.
Митя нажал на звонок.
Где-то за дверью – глухо, приглушённо – раздалась трель. Старый звонок, советский, такие были в фильмах про семидесятые. Дзынь-дзынь-дзынь.
Потом – шаги.
Третья глава (финал):