Зинаида проснулась раньше будильника. Так бывало всегда в этот день – двенадцатого октября. Тело помнило, даже если голова пыталась забыть.
Ему сегодня восемнадцать.
Она лежала, глядя в потолок. Трещина над люстрой за эти годы стала длиннее – теперь доходила почти до угла. Надо бы замазать. Но руки всё не доходили, а может, просто привыкла. Трещина была как календарь. Как напоминание о том, сколько времени прошло.
За окном ещё темно. Октябрь. Рассветает поздно, темнеет рано. Зинаида любила эти утренние часы, когда город спит, а она уже не спит, но ещё не встала. Можно просто лежать и думать. Или не думать. Просто быть.
Но сегодня не думать не получалось.
Восемнадцать. Взрослый. Совершеннолетний. Может голосовать, может жениться, может сам решать, с кем видеться и с кем нет.
Если захочет.
Если узнает.
Зинаида села на кровати, опустила ноги на холодный пол. Тапочки стояли рядом – старые, стоптанные, но тёплые. Она сунула в них ноги и встала.
В комнате было прохладно. Отопление ещё не дали, а включать обогреватель она не любила – сушит воздух, потом кожа на руках трескается. А руки ей нужны. Руки – это её работа, её хлеб, её единственная связь с внуком, которого она не видела десять лет.
***
На комоде, рядом с зеркалом, стояла фотография в деревянной рамке. Зинаида подошла, взяла её в руки. Стекло чуть запылилось – она протёрла его рукавом халата.
Митя. Восемь лет. Беззубая улыбка – как раз тогда выпали два передних зуба, и он страшно этим гордился. Чёлка набок, глаза в камеру, а в глазах – лукавство. Он тогда что-то натворил, она уже не помнила что. Кажется, спрятал её напёрсток, чтобы она не шила, а играла с ним.
Последняя фотография.
Зинаида провела пальцем по стеклу, по контуру его лица. Пальцы у неё были непростые – подушечки указательного и среднего на правой руке светлее и твёрже, чем на других. Много лет работы с иглой. Кожа там стала плотной, почти как маленькие мозоли, только гладкие.
Она смотрела на фотографию и пыталась представить, каким он стал. Восемнадцать. Наверное, высокий – Игорь был высокий, и Павел тоже, царствие ему небесное. Наверное, голос сломался, щетина пробилась. Наверное, уже смотрит на девочек, а они смотрят на него.
А глаза? Глаза остались прежними?
У неё были серые глаза. Необычные – с желтоватыми вкраплениями ближе к зрачку, как мелкие точки охры на сером полотне. Редкость. Павел когда-то говорил, что влюбился именно в эти глаза – такие он видел только у неё.
И у Мити.
Когда он родился и впервые открыл глаза, Зинаида сразу узнала – её глаза. Фамильные. Игорю не достались, а внуку – да. Словно природа перепрыгнула через поколение, чтобы оставить метку.
Зинаида поставила фотографию обратно. Поправила, чтобы стояла ровно.
– С днём рождения, Митенька, – сказала она тихо.
Потом пошла на кухню ставить чайник.
***
После завтрака – чай с сушками, больше ничего не хотелось – Зинаида достала из шкафа жестяную коробку из-под печенья. Коробка была старая, с облупившимся рисунком: Кремль, красные звёзды, надпись «Москва». Ещё с советских времён.
Внутри лежала сберкнижка.
Зинаида открыла её, хотя знала цифры наизусть. Семьсот восемьдесят три тысячи четыреста двенадцать рублей. Почти восемьсот. Ещё немного – и восемьсот. Хватит на первый курс. Может, даже на полтора, если в обычный вуз, не в столице.
Она копила десять лет. Откладывала каждый месяц – сколько могла. Шесть тысяч, семь, иногда пять, если заказов было мало. Иногда десять, если повезло – большой заказ, шторы на весь дом или чехлы на мебель для какого-нибудь офиса. Всё на книжку. Всё для него.
Она не знала, учится он или работает. Не знала, в каком он городе. Не знала, что он любит есть на завтрак и какую музыку слушает. Ничего не знала.
Но она знала, что однажды эти деньги ему понадобятся.
Зинаида закрыла сберкнижку, положила обратно в коробку, коробку – в шкаф. Потом прошла в комнату, где стояла швейная машинка.
«Подольск». Чёрная, с золотыми завитками на корпусе. Ещё мамина. Маме её подарили на свадьбу, в пятьдесят втором году, и она служила верой и правдой – сначала маме, потом Зинаиде. Современные машинки, говорят, удобнее, легче, с компьютерным управлением. Но Зинаида не хотела менять. Эта машинка была как член семьи. Как последняя ниточка к тем временам, когда всё было по-другому.
Она села за машинку, включила лампу. На столе лежала недошитая штора – заказ от Валентины из соседнего подъезда, для её дочери, которая только что сделала ремонт. Ткань хорошая, плотная, с мелким рисунком. Валентина выбирала сама, Зинаида только посоветовала, какой длины делать.
Валентина была хорошая соседка. Жила на той же площадке, в соседней квартире. Знала Зинаиду много лет, ещё когда Павел был жив, ещё когда Игорь приводил друзей после школы. Валентина помнила всё. И молчала, когда надо было молчать, и говорила, когда надо было сказать.
Именно она тогда рассказала.
***
Зинаида отвернулась от машинки. Не хотелось вспоминать. Но в этот день всегда вспоминалось – как ни крути, как ни отвлекайся.
Лето две тысячи четырнадцатого. Мите тогда было почти восемь, осенью должен был пойти во второй класс. Зинаида копила деньги – тогда ещё не на учёбу, а на ремонт детской. Игорь с Кристиной жили в старой квартире, которую снимали, а потом взяли ипотеку на свою – в новостройке на окраине. Деньги ушли на первый взнос, на ремонт не осталось.
Зинаида дала им тридцать тысяч. Сказала: это на детскую, для Митеньки. Чтобы у него была своя комната, красивая, как он хочет. Он тогда мечтал о комнате с космосом на потолке – звёзды, планеты, ракеты. Она даже нашла обои такие, показала Кристине.
Кристина сказала: да-да, конечно, спасибо, мама.
Зинаида не любила, когда Кристина называла её мамой. Она не была ей матерью. Она была свекровью. Но молчала – не хотела ссориться.
Через месяц приехала посмотреть, как идёт ремонт.
Детская была без ремонта. Те же голые стены, тот же бетонный пол. А в гостиной стоял новый диван – кожаный, бежевый, огромный. И кресла в комплект. И журнальный столик со стеклянной столешницей.
Зинаида ничего не сказала при Мите. Дождалась, когда он ушёл играть во двор. Потом спросила Кристину – спокойно, без крика:
– Я давала деньги на детскую. Почему детская не сделана?
Кристина посмотрела на неё так, будто Зинаида сказала что-то неприличное.
– Вы что, проверять пришли? Это наша квартира. Мы сами решаем, на что тратить.
– Я давала на ребёнка.
– Мите и так хорошо. А гостиная – это для всей семьи. Мы тут гостей принимаем.
Зинаида хотела возразить, но в этот момент вошёл Игорь. Он стоял в дверях, смотрел то на мать, то на жену. И Зинаида увидела – он знал. Знал заранее, что деньги пойдут не туда. И ничего не сказал.
– Мам, – начал он, – ты не понимаешь…
– Я прекрасно понимаю.
Кристина вспыхнула. Глаза сузились, губы сжались – Зинаида видела это много раз, ещё когда Игорь только привёл её знакомиться. Тогда она подумала: эта девочка опасная. Умная, красивая, но опасная. Не любит, когда ей перечат.
– Вы вечно суёте нос в нашу семью! – Кристина почти кричала. – Вечно указываете, вечно контролируете! Это наш дом, наши деньги, наш сын!
– Деньги были мои.
– Вы их дали. Значит, они стали наши. Или вы хотите расписку?
Зинаида молчала. Не потому что нечего было ответить, а потому что поняла – любой ответ бесполезен. Кристина давно решила, что свекровь – враг. Давно искала повод для разрыва. И нашла.
Игорь шагнул к Зинаиде, взял её за руку.
– Мам, может, тебе пока не приходить? Пока всё не уляжется. Недели две-три. Мы разберёмся.
Пока.
Зинаида посмотрела на сына – тот отвёл глаза. Не выдержал взгляда.
– Хорошо, – сказала она. – Позвони, когда уляжется.
Он не позвонил.
Две недели превратились в месяц. Месяц – в три. Потом Зинаида попробовала позвонить сама – номер был заблокирован. Написала письмо – вернулось с пометкой «адресат выбыл». Узнала адрес новостройки, поехала – консьержка сказала, что такие тут не живут. Переехали? Уехали? Не сказали куда.
Зинаида искала – сначала активно, потом реже. Игорь удалил её из друзей во всех соцсетях. Кристину она и не пыталась искать – бессмысленно. Общие знакомые разводили руками: не знаем, не слышали, не видели.
Осень прошла. Потом зима. Потом весна. Митя не приехал ни на день рождения бабушки, ни на Новый год, ни на Пасху. Никогда.
***
Зинаида снова повернулась к машинке. Руки делали привычную работу – подгибать край, строчить, следить за ровностью шва. А голова была в прошлом.
Через год после ссоры – в пятнадцатом – к ней зашла Валентина. Принесла яблочный пирог, сказала, что много напекла, одной не съесть. Зинаида поставила чай. Они сидели на кухне, говорили о пустяках – погода, цены, сериал по телевизору. А потом Валентина замолчала, повертела в руках чашку и сказала:
– Зина, я не знаю, говорить тебе или нет. Но ты должна знать.
Зинаида похолодела. Первая мысль – умер. Игорь или Митя, кто-то из них умер, и ей не сказали.
– Что? Что случилось?
Валентина покачала головой.
– Живы. Все живы. Но… – Она вздохнула. – Ты помнишь Тамару Ильиничну из восьмого дома? Которая с твоей невесткой работала в одной конторе?
Зинаида помнила. Тамара была бухгалтером, а Кристина работала в той же фирме менеджером, ещё до рождения Мити.
– Тамара мне рассказала… – Валентина снова замолчала, будто подбирала слова. – В общем, Кристина всем говорит, что ты умерла.
Зинаида не поняла. Или поняла, но не могла поверить.
– Что?
– Говорит, свекровь умерла. И Мите так сказала. Тамара спросила, мол, как так, когда, почему не приглашали на похороны. А Кристина ответила – не захотели никого звать, похоронили тихо, только семьёй.
Тишина.
Зинаида смотрела на Валентину и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не умирает – обрывается. Как нитка, которую резко дёрнули.
Митя думает, что она умерла. Ему девять лет – и он верит, что бабушки больше нет.
– Зина? – Валентина дотронулась до её руки. – Ты как?
– Нормально.
Она не была нормальна. Но что тут скажешь?
***
Зинаида закончила строчку, обрезала нить. Отодвинула штору, посмотрела – ровно. Хорошо.
За окном уже рассвело. Серое октябрьское небо, мокрые крыши домов, голые ветки тополя во дворе. Она подошла к окну, посмотрела вниз. Кто-то шёл с собакой. Машина проехала, разбрызгивая лужи. Обычное утро.
После того разговора с Валентиной Зинаида долго думала – что делать? Можно было искать. Нанять юриста, подать в суд, требовать встреч с внуком. Можно было писать в органы опеки, жаловаться на то, что ребёнку врут о живом человеке. Можно было устроить скандал, поехать к ним – она нашла бы адрес, если бы захотела. Нашла бы.
Но она не стала.
Не потому что испугалась. Не потому что смирилась. А потому что подумала о Мите.
Ему было девять. Он жил своей жизнью, ходил в школу, играл с друзьями, верил тому, что говорили родители. Если бы Зинаида появилась – что бы это значило? Что мама врала. Что папа молчал. Что всё, во что он верил, – ложь. В девять лет узнать такое – больно. Слишком больно.
А если бы она подала в суд, если бы был скандал – Кристина бы нашла способ его защитить. От бабушки, которая «сошла с ума», «преследует», «врёт». И Митя бы поверил матери. В девять лет дети верят родителям.
Зинаида решила ждать.
Он вырастет. Станет взрослым. Сам сможет искать, сам сможет проверять. Сам узнает правду – если захочет.
А она будет здесь. В той же квартире. С тем же номером телефона. На той же улице. Найти её – просто. Надо только захотеть.
***
Воспоминание накатило само – она не хотела, а оно пришло. Лето, двадцать одиннадцатый. Мите пять лет, он сидит у неё на коленях, а она читает ему сказку. Какую – уже не помнит. Помнит только его тяжесть, его тепло, запах детского шампуня от волос.
Он повернул голову, и она увидела родинку – под левым ухом, чуть ниже мочки. Маленькое пятнышко, размером с рисовое зерно, тёмно-коричневое. Была с рождения.
Зинаида наклонилась и поцеловала её. Митя засмеялся – щекотно.
– Баба, что ты делаешь?
– Целую твою метку.
– Какую метку?
– Мою. Я тебе её поставила, когда ты родился. Чтобы всегда узнать. Где бы ты ни был, сколько бы лет ни прошло – я посмотрю, увижу метку и пойму: это мой Митенька.
Он смеялся, не верил. Думал, она шутит. Но потом притих и спросил серьёзно:
– А если я потеряюсь?
– Ты не потеряешься.
– А если?
– Тогда я тебя найду. По метке.
Он кивнул, успокоенный. И попросил читать дальше.
***
Зинаида вытерла глаза рукавом халата. Ткань была мягкая, старая, много раз стиранная.
Она села обратно за машинку, но шить не стала. Просто сидела, смотрела на чёрный корпус с золотыми завитками.
Она мечтала быть врачом. После школы подала документы в медицинский, но не прошла по баллам – математика подвела. Денег на платное отделение не было, родители работали на заводе, жили от зарплаты до зарплаты. Мама сказала: иди на курсы кройки и шитья, профессия в руках – голодной не останешься.
Зинаида пошла. И не осталась.
Иногда думала – как бы сложилась жизнь, если бы стала врачом? Лечила бы людей, спасала, видела благодарность в глазах. А не шила бы шторы для чужих квартир, подгибала края, считала копейки.
Но потом думала иначе. Если бы стала врачом – может, не встретила бы Павла. Не родила бы Игоря. Не было бы Мити.
А Митя – был. Где-то там, в этом городе или в другом, жил мальчик – уже не мальчик, уже мужчина – с её глазами и родинкой под ухом. Жил, дышал, смеялся, может быть, влюблялся. Думал, что бабушка умерла.
Но она не умерла.
Она ждала.
***
К вечеру штора была готова. Зинаида позвонила Валентине, сказала, что можно забирать.
– Ой, Зинуля, спасибо тебе! – защебетала Валентина в трубку. – Занесу деньги, как Машка переведёт. Она ж на карту кидает, а я не понимаю этих ваших карт, мне бы налом…
– Не торопись. Когда удобно.
– А ты как сама? Я смотрю, свет у тебя с утра горел. Не спится?
– Да нормально. Работала просто.
Валентина помолчала. Она знала, какой сегодня день. Знала, но не говорила – и за это Зинаида была ей благодарна.
– Ну ладно, – сказала Валентина наконец. – Я завтра зайду. Пирог принесу. Напекла, как раз остынет к утру.
– Хорошо.
Зинаида положила трубку. Обычный вечер. Обычный день.
Только не совсем обычный.
Она подошла к комоду, взяла фотографию. Снова посмотрела на восьмилетнего Митю. Беззубая улыбка, чёлка набок, серые глаза с жёлтыми точками.
– Тебе сегодня восемнадцать, – сказала она вслух. – Ты взрослый. Можешь сам решать.
Она поставила фотографию обратно, поправила рамку.
За окном темнело. Октябрьский вечер наступал рано, как все октябрьские вечера. Зинаида зажгла свет, прошла на кухню. Надо поужинать. Надо лечь спать. Надо встать завтра и снова шить – есть ещё заказы, жизнь продолжается.
Она вскипятила чайник, достала из холодильника творог. Поела без аппетита – просто потому, что надо.
Потом легла.
Завтра будет тринадцатое октября. Потом четырнадцатое. Потом ноябрь, декабрь, новый год. Снова весна, снова лето. Дни складываются в недели, недели – в месяцы, месяцы – в годы.
Она ждала десять лет.
Подождёт ещё.
***
Перед сном Зинаида подошла к окну. Город внизу светился огнями – жёлтыми, белыми, красными. Машины ехали по улице Ленина, люди шли по тротуарам. Жизнь.
Где-то там, в этом городе или в другом, был её внук. Думал, что она умерла. Не знал, что она ждёт.
Но она верила – он узнает. Рано или поздно правда выходит наружу. Кто-то скажет, кто-то покажет, кто-то проговорится. Или он сам начнёт искать – в памяти, в интернете, в старых вещах. Найдёт фотографию, найдёт адрес, найдёт имя. И спросит.
А когда спросит – она будет здесь.
Зинаида закрыла шторы. Выключила свет. Легла в кровать, натянула одеяло до подбородка.
Он вырастет. Узнает правду. Придёт сам.
Она верила в это.
Десять лет.
Вторая глава: