Живая бабушка - глава 3
Дверь открылась.
Сначала – щель. Свет из прихожей, жёлтый, тёплый. Потом – лицо. Седой пучок, морщины у глаз, губы, сжатые в тонкую линию. И глаза.
Серые. С желтоватыми вкраплениями ближе к зрачку. Как мелкие точки охры на сером полотне.
Его глаза.
Митя стоял на пороге и не мог произнести ни слова. Горло сжалось, в груди что-то дрогнуло. Он смотрел на женщину перед собой – на бабушку, которую считал мёртвой десять лет – и не знал, что сказать.
Она тоже молчала. Смотрела на него – снизу вверх, потому что он был выше, намного выше, чем тот восьмилетний мальчик, которого она помнила. Её рука поднялась, медленно, неуверенно. Пальцы – с твёрдой кожей на подушечках, светлее, чем на остальных – коснулись его щеки.
Митя не отстранился. Стоял, как замороженный, и чувствовал её прикосновение. Рука была тёплой. Сухой. Знакомой.
Пальцы скользнули по его лицу – по скуле, по челюсти, вниз, к шее. Остановились под левым ухом.
Там, где родинка.
– Моя метка, – прошептала она. Голос дрогнул, сорвался. – Я тебя всегда узнаю.
И тогда он вспомнил. Не обрывками, не тенями – а целиком. Он сидел у неё на коленях, она читала книжку, а потом наклонилась и поцеловала его под ухом. «Моя метка. Чтобы я тебя всегда узнала. Где бы ты ни был, сколько бы лет ни прошло».
– Бабуля?
Слово вырвалось само. Он не говорил его десять лет – с того дня, когда мама сказала, что бабушка умерла. С того дня, когда он перестал спрашивать, перестал вспоминать, перестал верить, что она вообще существовала.
Но она существовала. Стояла перед ним, живая, настоящая. Плакала – слёзы текли по щекам, но она улыбалась.
– Митенька.
Она шагнула к нему и обняла. Крепко, как обнимают того, кого боялись потерять навсегда. Митя стоял, не шевелясь. Потом опустил руки и обнял её в ответ.
Она пахла. Чем-то знакомым, из детства, из того времени, которое он почти забыл. Хвоя. Свежесть. Чистота. Хвойное мыло, которым она мыла руки после шитья.
Он вспомнил. Всё вспомнил.
***
Они сидели на кухне. Маленькая кухня – шесть квадратных метров, как во всех хрущёвках. Стол у окна, две табуретки, холодильник в углу. На плите – чайник, старый, эмалированный, с цветочками на боку.
Зинаида налила чай. Достала из шкафа печенье – овсяное, в бумажном пакете.
– Ты, наверное, голодный, – сказала она. – Я могу что-нибудь приготовить. Картошку пожарить. Или яичницу.
– Не надо. Спасибо.
Митя смотрел на неё. На руки, которые держали чашку – пальцы с твёрдыми подушечками, следы многолетней работы. На лицо – морщины, седина, усталость. На глаза – его глаза, фамильные, те самые.
– Я думал, ты умерла, – сказал он.
Зинаида кивнула. Поставила чашку на стол.
– Я знаю.
– Откуда?
– Валентина рассказала. Соседка. Много лет назад. Сказала, что Кристина… что твоя мама говорит всем, что я умерла. И тебе тоже так сказала.
Митя молчал. Слова не шли – только ком в горле и тяжесть в груди.
– Почему ты не пришла? – спросил он наконец. – Почему не нашла меня?
Зинаида посмотрела на него долгим взглядом. В глазах – боль, старая, привычная, прожитая.
– Я думала об этом, – сказала она тихо. – Много раз думала. Можно было искать. Можно было в суд подать, требовать встреч. Можно было приехать, устроить скандал.
– Почему не сделала?
– Потому что тебе было девять лет, Митя. Ты жил своей жизнью, ходил в школу, верил родителям. Если бы я появилась – что бы это значило? Что мама врала. Что папа знал и молчал. Что всё, во что ты верил – ложь.
Она замолчала. Отпила чай.
– Я не хотела ломать тебе жизнь, – продолжила она. – Не хотела, чтобы ты выбирал между нами. Ты был ребёнок. Дети верят родителям. И должны верить.
– А теперь?
– Теперь тебе восемнадцать. Ты взрослый. Сам пришёл. Сам решил.
Митя смотрел на неё. На бабушку, которая десять лет ждала. Не искала, не требовала, не скандалила. Просто ждала, веря, что однажды он вырастет и придёт сам.
И он пришёл.
***
Она рассказала ему всё. Про конфликт десять лет назад – тридцать тысяч на ремонт детской, которые Кристина потратила на мебель в гостиную. Про скандал, когда Зинаида спросила, куда делись деньги. Про Игоря, который сказал: «Мам, может, тебе пока не приходить?»
Про «пока», которое растянулось на годы.
Про заблокированный номер, письма, которые возвращались, попытки найти новый адрес. Про Валентину, которая узнала от общей знакомой: «Кристина всем говорит, что свекровь умерла».
Митя слушал. Не перебивал. Чай остыл, печенье осталось нетронутым.
– Я копила для тебя, – сказала Зинаида. Встала, открыла шкаф, достала жестяную коробку. – Каждый месяц откладывала. Сколько могла.
Она положила на стол сберкнижку. Открыла.
Митя посмотрел на цифры. Восемьсот три тысячи четыреста двенадцать рублей.
– Это на учёбу, – сказала Зинаида. – Хватит на первый курс. Может, на полтора, если не в столице.
Митя не мог говорить. Смотрел на сберкнижку, на цифры, на бабушкины руки, которые лежали рядом – руки швеи, которая десять лет шила, чтобы скопить деньги для внука, который думал, что она умерла.
– Бабуль…
– Не надо, – она покачала головой. – Не благодари. Я для себя это делала. Чтобы верить, что ты придёшь.
***
Она показала ему комнату. Маленькую, метров десять, с окном во двор. Книжная полка – пустая, только несколько старых книг внизу. Стол у окна, лампа с зелёным абажуром. Кровать – односпальная, с новым матрасом.
– Я купила матрас в прошлом году, – сказала Зинаида. – Старый совсем продавился. Подумала – вдруг приедешь.
Митя стоял посреди комнаты. Смотрел на пустую полку, на лампу, на кровать с новым матрасом. Комната, которую она готовила для него. Все эти годы.
В углу стояла швейная машинка. Чёрная, с золотыми завитками на корпусе. Он помнил её – смутно, как сквозь туман, но помнил. Сидел рядом и смотрел, как иголка прыгает вверх-вниз.
– Подольск, – сказал он вслух.
Зинаида посмотрела на него удивлённо.
– Ты помнишь?
– Немного. Помню, как ты шила. Я любил смотреть.
Она улыбнулась. Первый раз за весь вечер – по-настоящему, без слёз.
– Эта машинка ещё маминой была. Ей семьдесят лет почти. А всё работает.
Митя подошёл, провёл рукой по чёрному корпусу. Металл был холодным, гладким. Золотые завитки – потёртые, но всё ещё видные.
– Я хотела быть врачом, – сказала Зинаида вдруг.
Он обернулся.
– Что?
– После школы. Подавала в медицинский. Не прошла по баллам – математика подвела. А на платное денег не было, родители на заводе работали. Мама сказала – иди на курсы кройки и шитья, профессия в руках, голодной не останешься.
Она смотрела на машинку – не на Митю, а на машинку, будто видела там что-то своё, из прошлого.
– Иногда думаю – как бы сложилось, если бы поступила. Может, лечила бы людей. Спасала. А не шторы шила для чужих квартир.
Митя молчал. Слушал.
– Но потом думаю иначе, – продолжила она. – Если бы стала врачом – может, не встретила бы Павла. Не родила бы Игоря. Не было бы тебя.
Она повернулась к нему. Глаза – мокрые, но спокойные.
– А ты – есть. И ты пришёл.
***
Митя вернулся домой за полночь. Родители ещё не спали – сидели в гостиной, ждали. Мама вскочила, когда он вошёл.
– Где ты был? Я звонила, ты не отвечал!
Он посмотрел на неё. На женщину, которая десять лет говорила ему, что бабушка умерла. Которая сегодня, за ужином, снова соврала – «давно, ты маленький был».
– Я был у бабушки, – сказал он.
Тишина.
Мама побледнела. Отец – он сидел на диване – медленно поднялся.
– У какой бабушки? – голос мамы стал тонким, неестественным.
– У Зинаиды Павловны. Которая умерла. Помнишь?
Мама открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Митя, я не понимаю, о чём ты…
– Хватит.
Он не кричал. Голос был ровным, спокойным. Но что-то в этом голосе заставило маму замолчать.
– Ты мне десять лет врала. Десять лет говорила, что она умерла. А она жива. Живёт в той же квартире. На той же улице. Ждёт меня каждый день.
– Митя…
– Каждый мой день рождения она плачет. Каждый. Потому что не может меня увидеть. Потому что ты ей сказала, что она умерла для меня.
Мама сделала шаг к нему. Глаза заблестели – слёзы или страх, он не мог понять.
– Ты не понимаешь, – сказала она быстро. – Она… она лезла в нашу семью. Указывала, контролировала, считала, что знает лучше. Я защищала нас. Тебя защищала.
– Защищала? От бабушки, которая шила шторы, чтобы скопить мне на учёбу?
– Она давала деньги и требовала отчёт! Как будто мы ей должны!
– Она дала деньги на мою комнату. Ты потратила их на диван.
Мама осеклась. На лице – растерянность, потом злость, потом снова растерянность.
– Кто тебе это сказал? Она? Она врёт, Митя. Она всегда врала. Настраивала Игоря против меня, пыталась разрушить нашу семью…
Митя повернулся к отцу. Тот стоял у дивана, молчал. Смотрел в пол.
– Пап.
Игорь поднял глаза. Те же глаза – не серые, обычные карие, – но что-то в них было. Стыд? Страх? Усталость?
– Ты знал, – сказал Митя. – Всё это время знал, что она жива. И молчал.
Игорь не ответил.
– Почему?
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Я… – Игорь сглотнул. – Я думал, так будет лучше.
– Для кого?
– Для всех.
Митя смотрел на отца. На человека, который десять лет назад сказал матери: «Может, тебе пока не приходить». На человека, который выбрал жену вместо матери, покой вместо правды, молчание вместо честности.
– Ты выбрал, – сказал Митя. – Тогда выбрал. И каждый день после – выбирал снова.
Игорь молчал.
Митя развернулся и пошёл в свою комнату.
***
Он собирал вещи молча. Одежду – в спортивную сумку. Ноутбук, зарядки, документы. Книги – те, которые хотел забрать. Остальное – осталось.
Мама стояла в дверях. Плакала.
– Митя, пожалуйста. Давай поговорим. Я могу объяснить…
– Не надо.
– Ты не можешь просто уйти! Ты наш сын!
Он остановился. Посмотрел на неё.
– Я твой сын, – сказал он. – Но она – моя бабушка. И ты отняла её у меня на десять лет. Я не знаю, смогу ли я это простить. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
Он застегнул сумку, закинул на плечо. Прошёл мимо матери, мимо отца, который так и стоял в гостиной, не двигаясь.
– Митя! – крикнула мама вслед.
Он не обернулся.
Дверь закрылась.
***
Зинаида открыла ему в халате – видимо, уже легла. Увидела сумку, увидела его лицо. Не сказала ни слова. Просто отступила, впуская внутрь.
Митя вошёл. Поставил сумку в коридоре. Снял куртку.
– Можно я у тебя поживу? – спросил он. – Пока не разберусь.
Зинаида смотрела на него. Те же серые глаза с жёлтыми точками. Те же руки с твёрдыми подушечками пальцев.
– Комната твоя, – сказала она. – Всегда была твоя.
***
Он уснул быстро – впервые за долгое время. В чужой комнате, на чужой кровати, под чужим одеялом. Но почему-то всё казалось знакомым. Правильным.
Утром проснулся от запаха. Что-то жарилось на кухне – яичница? Картошка? Он лежал, смотрел в потолок и слушал звуки из-за стены. Шаги. Звяканье посуды. Тихое гудение – телевизор или радио.
Встал, вышел на кухню.
Зинаида стояла у плиты. На сковороде – яичница с помидорами. На столе – хлеб, масло, чай в заварнике.
– Доброе утро, – сказала она. – Садись, сейчас будет готово.
Митя сел. Смотрел, как она переворачивает яичницу, выключает газ, раскладывает по тарелкам. Простые движения, обычное утро. Как будто так было всегда. Как будто не было десяти лет тишины.
– Спасибо, – сказал он.
Она села напротив, придвинула к себе чашку.
– Ешь. Тебе силы нужны.
Он ел. Яичница была вкусной – простой, домашней, как в детстве. Он вспомнил – смутно, на границе памяти – как сидел за этим же столом, болтал ногами, которые не доставали до пола, и ел такую же яичницу.
– Я хочу поступить в медицинский, – сказал он вдруг.
Зинаида подняла глаза.
– Что?
– В медицинский. На врача. Ты говорила – хотела стать врачом, но не получилось.
Она молчала. Смотрела на него – удивлённо, растерянно.
– Митя, не надо ради меня…
– Не ради тебя. Ради себя тоже. Я не знал, кем хочу быть. А теперь – знаю.
Он доел яичницу, отодвинул тарелку.
– Денег хватит на первый курс. Ты сама сказала. А дальше – посмотрим.
Зинаида молчала. Потом – медленно, неуверенно – улыбнулась.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
Она встала, подошла к нему, положила руки на плечи. Наклонилась, поцеловала в макушку.
– Митенька.
Больше не сказала ничего. Но он понял.
***
Прошёл год.
Сентябрь две тысячи двадцать пятого. Митя стоял у входа в медицинский корпус, сжимая в руках студенческий билет. Первый курс, лечебный факультет. Зачислен на бюджет – баллов хватило, он готовился всё лето, сдал ЕГЭ лучше, чем ожидал.
Деньги со сберкнижки почти не тронул. Оставил – на всякий случай. Бабушка настаивала, чтобы он взял, но он отказался. Сказал – пусть лежат. Пригодятся.
Она всё равно продолжала шить. Каждый день садилась за машинку – ту самую, чёрную, с золотыми завитками. Шторы, постельное, иногда – одежду на заказ. Руки не отвыкли, глаза ещё видели достаточно хорошо.
Митя заходил к ней каждый вечер. Рассказывал про учёбу – анатомия, биохимия, латынь. Она слушала, кивала, иногда спрашивала что-нибудь. Он объяснял – как мог, как понимал сам.
Октябрь.
Первые занятия по анатомии. Белый халат – новый, хрустящий, пахнущий крахмалом. Митя надел его перед зеркалом, посмотрел на себя. Странное чувство – будто надел чужую кожу. Или нет – свою, но ту, которую раньше не знал.
Он вышел из корпуса после занятий. У входа, на скамейке, сидела Зинаида. Увидела его, встала, помахала рукой.
– Бабуль, ты чего тут?
– Хотела посмотреть, – сказала она. – На тебя в халате.
Митя подошёл, обнял её. Она пахла – как всегда – хвоей и чем-то тёплым, домашним.
– Ну как? – спросила она, отстраняясь, оглядывая его. – Идёт?
– Не знаю. Ты скажи.
Она смотрела на него – долго, внимательно. Потом улыбнулась.
– Идёт.
***
Декабрь.
Снег за окном – первый в этом году, настоящий, не слякоть. Митя смотрел, как хлопья падают на подоконник, и думал о том, как много изменилось за год.
Он жил у бабушки. В той самой комнате, с пустой полкой, которая теперь была заставлена учебниками. Стол у окна, лампа с зелёным абажуром, кровать с тем самым матрасом, который она купила «вдруг приедешь».
С родителями он почти не общался. Мама звонила – редко, осторожно. Он отвечал, говорил что-то нейтральное, не ругался, но и не приезжал. Отец не звонил вообще.
Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
Учёба шла полным ходом – анатомия, гистология, латынь. Митя проводил часы в анатомичке, учил названия костей и мышц, зубрил термины. Иногда казалось, что голова лопнет от информации. Но он не сдавался.
Вечером – домой. В хрущёвку на улице Ленина. В квартиру номер двенадцать.
Бабушка встречала его на кухне. Ужин – простой, домашний. Картошка, котлеты, салат. Чай из того самого чайника – эмалированного, с цветочками на боку.
– Как прошло? – спрашивала она.
– Нормально, – отвечал он. И рассказывал – про преподавателей, про однокурсников, про то, чему научился за день.
Она слушала. Кивала. Иногда улыбалась.
После ужина Митя уходил к себе – учить, готовиться к завтрашнему дню. А Зинаида садилась за машинку. Или просто сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно.
Однажды – в середине декабря – она достала из комода фотографию. Ту самую, в деревянной рамке. Митя, восемь лет, беззубая улыбка, чёлка набок.
Поставила рядом другую. Новую.
Митя, девятнадцать лет, в белом халате. Та же улыбка – только зубы на месте, и лицо взрослее, и глаза – те же серые глаза с жёлтыми точками – смотрят иначе. Спокойнее. Увереннее.
Две фотографии рядом. Между ними – десять лет.
***
Вечер. Митя вернулся с занятий. На кухне шумел чайник – Зинаида грела воду. За окном – декабрьский снег, тихий, медленный.
– Есть будешь? – спросила она.
– Да. Спасибо.
Он сел за стол. Бабушка поставила перед ним тарелку – котлета, пюре, солёный огурец. Простая еда, обычный вечер.
Но не обычный.
Митя посмотрел на неё – на седой пучок, на морщины, на руки с твёрдыми подушечками пальцев. На глаза – его глаза, фамильные.
– Бабуль.
– Что?
– Спасибо.
Она подняла брови.
– За что?
– За то, что ждала.
Зинаида молчала. Смотрела на него – долго, внимательно. Потом отвернулась к плите, будто проверяла что-то.
– Ешь, – сказала она. – Остынет.
Митя ел. Зинаида сидела напротив, пила чай. Обычный вечер. Обычный ужин. Внук за столом, чайник на плите, снег за окном.
Потом он ушёл к себе – учить. А она осталась на кухне. Вымыла посуду, вытерла стол. Прошла в комнату, остановилась у комода.
Две фотографии рядом. Митя, восемь лет. Митя, девятнадцать лет.
Из соседней комнаты – тихий шорох страниц. Внук учится. Готовится стать врачом. Исполняет мечту, которую она когда-то не смогла исполнить сама.
Зинаида смотрела на фотографии. За окном падал снег. На кухне остывал чайник.
Десять лет она ждала.
Дождалась.
Спасибо за внимание ❤️