Никто не должен быть один - глава 3 (финал)
Лариса бросилась к сыну.
Сумка упала на пол – глухой стук, что-то звякнуло внутри. Она не заметила. Упала на колени у кровати, обхватила Тиму руками, прижала к себе. Плечи её затряслись.
Тима обнял её в ответ. Тонкие руки обхватили шею матери, пальцы вцепились в куртку. Он уткнулся лицом ей в плечо и замер.
Они не говорили ни слова. Просто держали друг друга – крепко, отчаянно, как будто боялись, что кто-то сейчас разожмёт их руки и разведёт в стороны.
Я встала со стула. Тихо, стараясь не скрипеть. Хотела выйти – это был их момент, не мой. Чужая женщина тут лишняя.
Но Лариса подняла голову. Увидела, что я двигаюсь к двери.
– Подождите.
Голос хриплый, срывающийся. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони – быстро, по-детски.
– Пожалуйста. Подождите.
Я остановилась.
Лариса выпрямилась. Всё ещё держала Тиму за руку – не отпускала, как будто боялась, что он исчезнет. Посмотрела на меня.
Глаза красные, припухшие. Лицо мокрое от слёз. Но взгляд – прямой, внимательный.
– Вы – та женщина? Которая к нему ходит?
Я кивнула.
– Зинаида Павловна. Я тут напротив, у отца.
Лариса смотрела на меня ещё секунду. Потом встала с колен – медленно, тяжело, как будто всё тело болело. Подошла ко мне.
И вдруг обняла.
Крепко, молча. Руки её дрожали. Она пахла дорогой – автобусом, бензином, чем-то кислым от долгого сидения в тесноте. И ещё – морозом. Снегом. Ветром.
– Спасибо, – сказала она мне в плечо. – Спасибо вам.
Голос сорвался. Она всхлипнула – один раз, коротко. Сглотнула.
– Валентина Сергеевна мне рассказала. По телефону. Что к нему ходит женщина. Что читает ему. Что он... что он улыбается.
Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза – близко, в упор.
– Вы не понимаете. Я боялась каждый день. Каждый. Звонила медсёстрам – как он, не плачет ли, не зовёт ли меня. Они говорили – всё нормально, лежит тихо. А я знала, что «тихо» – это плохо. Это значит, он смирился. Перестал ждать.
Она замолчала. Сглотнула снова.
– Когда Валентина сказала, что он улыбается – я впервые за месяц заснула нормально. Впервые.
Я не знала, что ответить. Просто стояла и слушала.
– Работа... – Лариса махнула рукой. – Без неё никак. Вахта, двести километров, две недели там, неделя дома. А он тут. Один. И я ничего не могла сделать. Ничего.
Голос её стал жёстче. Злее. Но злость была направлена не на меня – на себя, на обстоятельства, на мир, который устроен так несправедливо.
– Я думала – он возненавидит меня. За то, что бросила его тут. Что не сижу рядом, как другие мамы. Что приезжаю раз в неделю на несколько часов и снова уезжаю.
– Он не ненавидит, – сказала я тихо. – Он понимает.
Лариса посмотрела на меня. Потом на Тиму – он сидел на кровати и смотрел на нас, слушал.
– Мам, – сказал он, – ты не виновата. Тебе надо работать. Без денег нельзя.
Её лицо дрогнуло. Губы задрожали.
– Кто тебя научил так говорить? – спросила она шёпотом.
– Ты, – ответил Тима просто. – Ты всегда так говоришь.
Лариса закрыла глаза. Постояла так секунду – собиралась с силами. Потом открыла, повернулась ко мне.
– Спасибо, – сказала она снова. – Я не знаю, как вас благодарить. Вы... вы сделали для него больше, чем я за этот месяц.
– Нет, – возразила я. – Я просто читала ему книжку. А вы – работаете, чтобы у него было всё. Это важнее.
Лариса покачала головой.
– Вы не понимаете. Деньги – это не всё. Ему нужен был кто-то рядом. Живой человек. А я...
Она не договорила. Махнула рукой.
Тима слез с кровати. Подошёл к нам, взял маму за руку.
– Мам. Это моя больничная бабушка.
Лариса моргнула.
– Что?
***
Тима объяснял, а я слушала. Странно было слышать свою историю его словами – детскими, простыми, без украшений.
– У меня нет бабушек. Бабушка Таня умерла, а бабушка Галя не приезжает. И Зинаида Павловна стала моей больничной бабушкой. Пока я тут – она рядом. Приходит каждый день. Читает мне книжку про Элли. Элли тоже хочет вернуться домой.
Лариса слушала молча. Смотрела то на меня, то на сына.
– Больничная бабушка, – повторила она медленно.
– Ага. Не настоящая. Но хорошая. Она добрая. И она меня любит.
Он сказал это так просто, так уверенно. Как факт. Небо голубое. Трава зелёная. Зинаида Павловна меня любит.
Лариса посмотрела на меня. В глазах её было что-то новое – не благодарность уже, а что-то глубже. Уважение, может быть. Или узнавание.
– Спасибо, – сказала она в третий раз. Но теперь это слово звучало иначе. Весомее. – Спасибо, что не прошли мимо.
Я пожала плечами.
– Никто не должен быть один.
Сказала – и сама удивилась. Эта фраза жила во мне неделю, крутилась в голове, не давала покоя. И вот вырвалась наружу. Стала словами.
Лариса кивнула. Медленно, понимающе.
– Никто, – согласилась она.
***
Мы сидели втроём – я на стуле, Лариса на краю кровати, Тима между нами. Он держал маму за руку и улыбался.
За окном темнело. Снег всё ещё падал – уже не робкий, а настоящий, густой. Лежал на подоконнике белым слоем, на козырьке крыльца внизу, на ветках деревьев во дворе.
– Врач сказал, на следующей неделе выпишут, – сказала Лариса. – Может, во вторник. Или в среду.
– Я знаю. Тима говорил.
Она посмотрела на сына. Погладила по голове.
– Домой поедем. К себе. Там тепло, печку истоплю. Пирогов напеку.
– С яблоками? – спросил Тима.
– С яблоками. И с капустой. Какие хочешь.
Он улыбнулся шире. Молочный зуб впереди совсем расшатался – вот-вот выпадет.
– А потом снеговика слепим. Снег же выпал.
– Слепим. Самого большого во дворе.
Тима засмеялся. Тихо, по-детски. И я вдруг поняла, что впервые слышу его смех. Настоящий, не сдержанный. Счастливый.
Лариса посмотрела на меня.
– Вы... вы останетесь ещё? Посидите с нами?
– Мне надо к отцу, – сказала я. – Проверить, как он.
– Конечно. – Она кивнула. – Идите. Мы... мы тут будем.
Я встала. Тима поднял голову.
– Зинаида Павловна?
– Да?
– Вы завтра придёте?
Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть. Он спрашивал – как тогда, в первый день. «А завтра придёте?»
– Приду, – сказала я. – Обязательно.
Он улыбнулся. Успокоился.
Я пошла к двери. И тут вспомнила.
***
Шарф лежал в моей сумке уже два дня. Довязала в четверг ночью – последние ряды, закрытие петель, кисточки на концах. Серая шерсть, одна синяя полоска посередине. Мягкий, тёплый. Для Лёши – так я думала. Отправлю в Москву, он будет носить, потом потеряет, как все предыдущие.
Но сейчас я смотрела на Тиму – худенького, бледного, в больничной рубашке – и понимала.
Лёше свяжу ещё. Успею. А этому мальчику – нужнее сейчас.
Я достала шарф из сумки. Развернула.
– Тима.
Он посмотрел на меня. Глаза расширились.
– Это тебе, – сказала я. – Чтобы не мёрз, когда выпишешься. На улице снег, холодно.
Тима смотрел на шарф. Серый с синей полоской. Потом на меня.
– Вы... вы сами связали?
– Сама. Пока сидела тут, в коридоре. Пока отец спал.
Он протянул руки. Взял шарф – осторожно, как что-то хрупкое. Погладил.
– Мягкий, – сказал он тихо.
– Шерсть хорошая. Тёплый будет.
Тима обернул шарф вокруг шеи. Серая шерсть с одной синей полоской – поверх белой больничной рубашки. Концы свесились на грудь.
– Мам, смотри! – он повернулся к Ларисе. – Смотри, какой!
Лариса смотрела. Глаза её снова заблестели – слёзы, но другие. Не от горя.
– Красивый, – сказала она. – Очень красивый. Что надо сказать?
– Спасибо, Зинаида Павловна, – Тима повернулся ко мне. – Спасибо. Я буду его носить каждый день. И не потеряю. Никогда.
Я улыбнулась.
– Носи на здоровье.
Он вдруг соскочил с кровати. Подбежал ко мне. Обнял – крепко, изо всех сил. Голова его уткнулась мне в живот, руки обхватили талию.
– Спасибо, – сказал он в мою кофту. – За всё. За книжку. За разговоры. За то, что приходили.
Я положила руку ему на голову. Погладила волосы – мягкие, русые.
– Тебе спасибо, – сказала я. – Ты хороший мальчик. Сильный. Мама может тобой гордиться.
Он поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх.
– Вы будете по мне скучать?
– Буду. Очень.
– Я тоже. – Он помолчал. – Вы самая лучшая больничная бабушка на свете.
Я рассмеялась. И он рассмеялся – тихонько, счастливо.
Лариса смотрела на нас. Молчала. Но я видела – она всё понимает. Всё видит.
Тима отпустил меня. Вернулся на кровать, сел рядом с мамой. Шарф серый с синей полоской обвивал его шею. Царапина на подбородке почти зажила – бледный след, едва заметный. Через неделю и его не будет.
– Мне пора, – сказала я. – Отец ждёт.
– Идите, – кивнула Лариса. – И... ещё раз спасибо. За всё.
Я кивнула в ответ. Пошла к двери.
На пороге обернулась.
***
Тима сидел на кровати. Закутанный в шарф – серый с одной синей полоской. Щёки розовые, глаза живые, блестящие. Рядом Лариса – держит его за руку, не отпускает.
Дверь в палату была открыта настежь. Не щель в ладонь, как тогда, в первый день. Не наполовину, как всю эту неделю. Настежь. Полностью. Свет из коридора лился внутрь, свет из палаты – наружу.
Никакой приоткрытости. Никакого барьера.
Я смотрела на них – на мальчика в шарфе, на женщину с обветренным лицом, на их сцепленные руки. И чувствовала что-то странное в груди. Тепло. Покой. Завершённость.
Тима поднял свободную руку. Помахал мне.
Я помахала в ответ.
И вышла.
***
В палате напротив отец не спал. Сидел на кровати, смотрел на дверь. Ждал меня.
– Ты долго, – сказал он. Слова давались легче, чем неделю назад. Или мне казалось.
– Там мама его приехала. Познакомились.
Отец кивнул.
– Хорошая?
– Хорошая. Любит его очень. Плакала.
Он кивнул снова. Потом сказал:
– Садись.
Я села на стул рядом с его кроватью. Отец молчал. Смотрел в окно.
За окном падал снег. Густой, белый. Фонари во дворе светились жёлтым, и снежинки кружились в их свете – как в стеклянном шаре, который трясёшь, и внутри начинается метель.
– Первый, – сказал отец.
– Первый, – согласилась я.
Мы сидели молча. Как раньше, как всегда. Слова были не нужны.
Я смотрела на снег и думала о Тиме. О Ларисе. О шарфе, который теперь обвивает худенькую детскую шею. О книжке, которую мы так и не дочитали – но он уже знает, что Элли вернётся домой. Все возвращаются домой. Рано или поздно.
На следующей неделе его выпишут. Он уедет с мамой – в свой посёлок, в свой дом, к своей жизни. Будет лепить снеговика, есть пироги с яблоками, ходить в школу, когда поправится окончательно. Будет расти, взрослеть, забудет, наверное, про больничную бабушку, которая читала ему «Волшебника Изумрудного города».
И это правильно. Это хорошо. Дети должны забывать больницы. Должны помнить только хорошее.
А я останусь тут. С отцом. Буду ждать, пока его выпишут – через неделю, через две, когда врачи решат, что он достаточно окреп. Потом отвезу его домой. Буду приезжать, помогать, готовить борщ по субботам.
Жизнь продолжится. Как всегда.
Но что-то изменилось. Я чувствовала это – внутри, глубоко. Что-то сдвинулось с места, встало на своё.
Никто не должен быть один. Я сказала это вслух сегодня. И Лариса согласилась.
Может, в этом и есть смысл. Не в больших делах, не в подвигах. В том, чтобы заметить чужое одиночество. Подойти. Сесть рядом. Почитать книжку.
– Пап, – сказала я.
– М?
– Спасибо.
Он повернул голову. Посмотрел на меня. Брови чуть приподнялись – удивление.
– За что?
– За то, что отпустил меня к нему. Сказал – иди.
Отец молчал секунду. Потом сказал:
– Ты... хорошая, Зин. Всегда была.
Он отвернулся к окну. Разговор окончен.
Но я услышала. И мне хватило.
***
Вечером я снова зашла к Тиме. Попрощаться – на сегодня.
Лариса сидела на стуле, том самом, на котором я сидела всю неделю. Тима лежал в кровати, укрытый одеялом. Шарф висел на спинке кровати – серый с синей полоской.
– Он заснул, – прошептала Лариса. – Только что.
Я кивнула. Подошла ближе.
Тима спал спокойно. Лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты. Дышал ровно, глубоко. Рука лежала поверх одеяла – спокойно, неподвижно. Не теребила простыню.
Царапина на подбородке почти исчезла. Бледный след – и тот едва видно в вечернем свете.
– Он рассказывал мне про вас, – прошептала Лариса. – Всё время, пока вы были у отца. Про книжку. Про Страшилу и Дровосека. Про то, как вы спросили, хочет ли он, чтобы вы были его бабушкой.
Она помолчала.
– Он счастливый был. Я давно не видела его таким.
– Он хороший мальчик, – сказала я тихо. – Сильный. Вы хорошо его воспитали.
Лариса покачала головой.
– Это он сам. Я только... я только стараюсь не сломать то, что в нём есть.
Она посмотрела на меня.
– Можно вас спросить?
– Конечно.
– Почему вы это сделали? Пришли к нему. Чужому ребёнку. Стали читать. Тратить время, силы.
Я задумалась. Почему?
– Я сама лежала в больнице в детстве, – сказала я наконец. – Одна. Три недели. И помню, как это – смотреть в потолок и ждать, что кто-нибудь придёт. И никто не приходит.
Лариса слушала молча.
– Когда я увидела Тиму – там, через щель в двери – я увидела себя. Маленькую, восьмилетнюю. И не смогла пройти мимо.
– Спасибо, – сказала Лариса. – Что не прошли.
Я кивнула.
– Мне пора. Отец ждёт.
– Да. Идите.
Я повернулась к двери. И вдруг Лариса сказала:
– Зинаида Павловна.
– Да?
– Если хотите... когда его выпишут... вы можете приехать к нам. В гости. Тима будет рад. И я тоже.
Я замерла. Не ожидала.
– Мы живём далеко, – продолжала Лариса. – Но автобус ходит. Пять часов – не так уж много. У нас дом небольшой, но места хватит. И пироги будут. Тима любит с яблоками.
Она улыбнулась – впервые за вечер. Устало, но тепло.
– Подумайте. Не обязательно сейчас отвечать.
– Я подумаю, – сказала я. – Спасибо.
И вышла.
***
В коридоре было тихо. Вечерний обход закончился, посетители разошлись. Только свет ламп – жёлтый, тусклый – и запах антисептика.
Я остановилась посреди коридора. Вдохнула.
Запах был тот же. Резкий, больничный. Но почему-то он больше не казался таким неприятным. Таким въедливым. Как будто я привыкла – или как будто он сам изменился.
Глупости. Запах не меняется. Меняемся мы.
Я посмотрела на дверь палаты напротив. Открытую настежь. Свет из неё падал в коридор – тёплый, мягкий. Внутри Лариса сидела у кровати сына. Тима спал, закутанный в одеяло. Шарф висел рядом.
Потом посмотрела на дверь палаты отца. Тоже открытую – я оставила её так, когда выходила.
Две двери. Две палаты. Два человека, которым я нужна.
Нет. Три. Тима, Лариса, отец.
И Лёша – где-то далеко, в Москве. Надо позвонить ему. Давно не звонила. Спросить, как дела, не заболел ли. Сказать, что люблю. Что жду в гости на Новый год, если сможет вырваться.
Я улыбнулась сама себе. Посреди пустого больничного коридора, под тусклым светом ламп.
Потом пошла к отцу.
За окном в конце коридора падал снег. Первый в этом году. Белый, чистый – как сказала Лариса, как чистый лист. Можно начать всё сначала.
Я толкнула дверь отцовской палаты. Вошла.
Он сидел на кровати. Смотрел на меня.
– Вернулась, – сказал он.
– Вернулась.
Я села рядом. Взяла его руку – здоровую, правую. Он не отнял.
Мы сидели молча. Смотрели в окно.
Снег падал и падал. Укрывал двор, деревья, скамейки. Делал мир белым, тихим, новым.
И впервые за долгое время запах антисептика не казался таким резким.
Спасибо за внимание ❤️