Никто не должен быть один - глава 2
Я пришла на следующий день. И на следующий. И ещё.
Каждый день после обеда, когда отец засыпал, я брала книгу и шла через коридор. Дверь палаты напротив теперь была открыта шире – не щель в ладонь, а почти наполовину. Тима ждал меня.
Он не говорил этого вслух. Но я видела – по тому, как поворачивал голову на звук моих шагов. По тому, как руки его лежали поверх одеяла – спокойно, неподвижно, не теребили больше край простыни. По тому, как глаза чуть светлели, когда я появлялась в дверях.
Ждал.
Прошла неделя. Воскресенье, понедельник, вторник – дни сливались в один, похожий на другой. Утром – отец: капельницы, таблетки, упражнения для руки. Врач Сергей Николаевич приходил в девять, щупал пульс, светил фонариком в глаза, кивал. «Динамика положительная. Продолжаем». Медсестра Валентина Сергеевна меняла повязки, ставила уколы, спрашивала, всё ли в порядке. Отец кивал молча. Он стал кивать на всё.
Днём он спал. А я шла к Тиме.
Мы читали «Волшебника Изумрудного города».
Элли нашла Страшилу – он висел на шесте посреди кукурузного поля и мечтал о мозгах. Потом Железного Дровосека – тот заржавел под дождём и стоял неподвижно целый год, мечтая о сердце. Потом Трусливого Льва – огромный, с золотой гривой, он боялся всего на свете и мечтал о смелости.
Тима слушал молча, как и в первый день. Но теперь иногда задавал вопросы. Голос его окреп – уже не сиплый, не слабый. Щёки порозовели. Врач говорил: идёт на поправку, скоро выпишем.
***
В среду Тима спросил про Страшилу.
Мы дочитали до того места, где друзья встретили Людоеда – огромное чудовище с дубиной. Элли испугалась, Лев задрожал, Дровосек поднял топор. А Страшила – соломенный, без мозгов – придумал, как обмануть чудовище.
– А Страшила правда глупый? – спросил Тима, когда я закрыла книгу.
– Как думаешь?
Он помолчал. Лоб наморщился – думал серьёзно, по-взрослому. Подбородок с розовой полоской – я теперь знала, что это царапина – чуть дёрнулся.
– Нет. Он умный. Просто сам не знает.
Я улыбнулась.
– Мне тоже так кажется.
– Почему он не знает? Он же придумал, как победить Людоеда. Значит, умный.
– Может, ему никто не говорил, что он умный. А когда тебе всё время говорят, что ты глупый – начинаешь верить.
Тима нахмурился.
– Это нечестно. Нельзя так говорить. Мама говорит, надо верить в себя.
– Твоя мама права.
Он кивнул. Потом спросил:
– А вам кто-нибудь говорил, что вы глупая?
Я задумалась. Вспомнила школу – математику, которая никак не давалась. Учительницу с тонкими губами: «Кротова, ты что, совсем не соображаешь?» Вспомнила первые годы в библиотеке – старшую коллегу, которая вздыхала над каждой моей ошибкой в карточках.
– Было, – сказала я. – Давно.
– И вы поверили?
– Сначала да. Потом перестала.
– Как перестали?
Хороший вопрос. Как я перестала?
– Наверное, когда начала делать что-то хорошо. Когда увидела, что у меня получается. Тогда чужие слова перестали быть важными.
Тима обдумывал. Лицо его было серьёзным, сосредоточенным.
– Значит, Страшиле надо было просто сделать что-то умное. И он бы понял.
– Может быть. Но иногда нужно, чтобы кто-то тебе сказал.
– Как Гудвин?
– Как Гудвин. Или как мама. Или как друг.
– Или как бабушка, – добавил Тима тихо.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня – серьёзно, без улыбки, но с чем-то тёплым в глазах.
***
В четверг Тима рассказал про царапину.
Мы дочитали до Изумрудного города. Элли и её друзья стояли перед воротами – огромными, зелёными, сверкающими. Страж ворот выдавал им зелёные очки: в городе всё такое яркое, что без очков ослепнешь. Я закрыла книгу – на сегодня хватит, глаза у мальчика уже слипались.
– Зинаида Павловна, – сказал он вдруг.
– Да?
– А вы знаете, откуда у меня это?
Он показал на подбородок. На розовую полоску – она стала бледнее за эти дни, почти незаметная, но всё ещё там.
– Нет. Расскажешь?
Тима сел повыше на подушках. Глаза заблестели – впервые за всё время я видела в них что-то похожее на гордость. Не болезненный блеск температуры – живой, настоящий.
– Я с велосипеда упал. Летом. Мама купила мне велосипед на день рождения, синий, с белыми полосками. Я учился кататься во дворе. А потом решил съехать с горки – у нас за домом есть горка, небольшая такая. И там камень был. Я не заметил. Переднее колесо наехало, и бах!
Он развёл руками, показывая, как упал. Чуть не задел стакан на тумбочке.
– Больно было?
– Очень. Я ударился подбородком прямо о землю. Ссадина была большая. Мама испугалась, побежала за йодом. А я сидел и думал – мама расстроится, футболка новая была, а теперь испачкалась.
Он помолчал. Потом добавил тише, с какой-то гордостью:
– Но я не плакал. Ну, почти не плакал. Чуть-чуть только. Мама говорит, настоящие мужчины не плачут из-за царапин.
– А что говорят настоящие мужчины?
– «Ерунда, до свадьбы заживёт», – процитировал Тима и улыбнулся. – Это мама так говорит. Она смешная.
Он улыбался – первый раз за всё время по-настоящему, широко. Стали видны молочные зубы, один передний уже шатается, вот-вот выпадет.
– Мама говорит – останется след. Как у пирата.
– Как у пирата, – повторила я.
– Мама говорит, девчонки от таких шрамов без ума.
Я рассмеялась. Не удержалась – он сказал это так серьёзно, как взрослый, который знает жизнь.
– Мама у тебя мудрая.
– Ага. Самая мудрая на свете.
Он снова лёг на подушки. Улыбка ещё держалась на лице – как отсвет чего-то тёплого, домашнего.
– Она скоро приедет. В субботу. Она всегда в субботу приезжает.
Голос стал тише. Не грустный – просто констатация факта. Так говорят о погоде или о расписании автобусов. Суббота. Мама. Всегда.
– Ты скучаешь по ней?
Он кивнул. Потом добавил:
– Но она не виновата. Ей надо работать. Без денег нельзя. Она говорит – за квартиру платить, за свет, за еду. И лекарства дорогие.
Семь лет. Он говорил это так спокойно, так по-взрослому. Как будто давно понял что-то, что некоторые взрослые не понимают всю жизнь. Что любовь – это не только быть рядом. Иногда любовь – это уезжать, чтобы было на что жить.
– А папа? – спросила я осторожно. Валентина говорила – нет отца. Но может, мальчик расскажет больше.
Тима пожал плечами.
– Папа ушёл, когда мне было три. Я его не помню. Только фотографию видел – он там молодой, с мамой на море. Мама говорит, он не плохой. Просто не хотел быть папой.
Он сказал это без обиды, без горечи. Как факт. Небо голубое. Трава зелёная. Папа не хотел быть папой.
– А бабушки?
– Бабушка Таня умерла, когда я маленький был. Это мамина мама. Я её не помню совсем. Только по фотографиям. Она была красивая, как мама. А бабушка по папе... папина мама... она не приезжает.
– Почему?
Тима помолчал.
– Мама говорит, бабушка Галя занята. Живёт далеко, в другом городе. Но я думаю... я думаю, она просто не хочет.
Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.
– Наверное, она тоже не хотела быть бабушкой. Как папа не хотел быть папой.
Я протянула руку и погладила его по волосам. Мягкие, русые, чуть спутанные. Он не отстранился. Наоборот – чуть придвинулся, как котёнок к тёплой руке.
Семь лет. И он уже всё понимает. Про людей, которые не хотят быть рядом. Про одиночество. Про то, что не всё в жизни справедливо.
Но не озлобился. Не замкнулся. Просто принял – и живёт дальше.
Сильный мальчик. Мама права.
***
В пятницу я рассказала отцу про Тиму.
Утро выдалось хорошим – отец проснулся бодрее обычного, сам попросил чаю, даже попытался сказать несколько слов подряд. Речь ещё была невнятной, но я разобрала: «Зин... ты... устала... отдохни».
– Я в порядке, пап.
Он покачал головой. Не поверил. Здоровой рукой показал на стул – сядь.
Я села. Отец смотрел на меня внимательно, как раньше, до инсульта. Тем же взглядом, которым смотрел, когда я в пятнадцать лет впервые пришла домой за полночь, а он ждал на кухне с выключенным светом. Не ругал тогда – просто смотрел. И я всё поняла.
– Ты куда... ходишь? – выговорил он медленно, с усилием. Каждое слово давалось тяжело.
– В палату напротив. Там мальчик лежит. Тима. Ему семь лет. Он тут один – мать на вахте работает, далеко. Я читаю ему книжку.
Отец молчал. Ждал продолжения.
– «Волшебника Изумрудного города». Помнишь? Ты мне в детстве читал.
Что-то мелькнуло в его глазах. Узнавание. Память.
– Я подумала – может, ему тоже понравится. Он... он хороший мальчик, пап. Умный. Только одинокий очень.
Отец кивнул. Медленно, но твёрдо.
Я подумала – сейчас скажет что-нибудь про то, что нечего лезть к чужим детям, что у меня своих дел хватает, что я и так устаю с ним. Он мог так сказать – раньше. Раньше он много чего говорил, не всегда приятного.
Но он сказал другое.
– Хорошо.
Одно слово. Но я услышала в нём всё – и одобрение, и понимание, и что-то ещё, чему не было названия. Гордость, может быть. За дочь, которая не прошла мимо.
– Он совсем один, пап. Мать приезжает раз в неделю, на несколько часов. Отца нет. Бабушек нет. Месяц лежит в этой палате. И никого.
Отец слушал. Лицо его не менялось, но я видела – он слышит. Понимает.
– Я вспоминала, как сама лежала в детстве. Со скарлатиной. Три недели. Тоже одна. И как было страшно.
Отец вздохнул. Рука его дёрнулась – хотел, наверное, погладить меня по голове. Как тогда, когда я вернулась из больницы – худая, бледная, с короткой стрижкой, потому что волосы свалялись. Он тогда обнял меня и сказал: «Всё, дочка. Ты дома».
– Иди к нему, – сказал отец. Слова давались с трудом, но он говорил. – Я... в порядке.
Я хотела возразить. Сказать, что он тоже один, что я должна быть рядом, что не могу разорваться. Но отец уже отвернулся к стене. Разговор окончен.
Он всегда так делал – говорил главное и замолкал. Экономил слова, как будто их ограниченное количество на всю жизнь.
Теперь, после инсульта, слов стало меньше. Но те, что остались, весили больше.
***
В субботу утром я пришла к Тиме раньше обычного. Сама не знала почему – просто проснулась в шесть, не смогла больше лежать. Оделась, умылась, заглянула к отцу – спит. Пошла в коридор.
За окном светало. Небо было серым, низким. И падал снег – первый в этом году, мелкий, робкий. Снежинки кружились в воздухе и таяли, не долетая до земли.
Ноябрь. Скоро зима.
К Тиме я зашла около восьми. Он не спал – сидел на кровати, смотрел в окно. На снег.
– Доброе утро, – сказала я от двери.
Тима повернулся. Улыбнулся – уже привычно, как будто мы знали друг друга не неделю, а всю жизнь.
– Доброе утро, Зинаида Павловна. Вы рано сегодня.
– Не спалось. А ты?
– Я тоже. Думал о маме. Она сегодня приедет.
– Я знаю. Ты рад?
– Ага.
Он помолчал. Посмотрел снова в окно, на снег.
– Она любит снег. Говорит, снег – это как чистый лист. Можно начать всё сначала.
Я села на свой стул. Он уже стал моим – я переставила его поближе к кровати в первый же день, чтобы удобнее было читать.
– А вы любите снег, Зинаида Павловна?
– Люблю. Когда он только выпал – белый, чистый. Потом, конечно, машины наездят, станет серым. Но в первый день – красиво.
Тима кивнул.
– Мама говорит, надо ловить красивые моменты. Потому что они быстро проходят.
Мудрая женщина. Я ещё не видела её, но уже уважала. По тому, каким вырос её сын. По тому, что он говорил о ней.
– Зинаида Павловна?
– Да?
– А вы придёте, когда мама будет? Я хочу, чтобы она вас увидела.
Я не сразу поняла.
– Зачем?
– Она думает, что я тут совсем один. Плачет всегда, когда уезжает. Валентина Сергеевна говорила – она звонит каждый день, спрашивает, как я. А теперь я не один. Теперь вы есть.
Что-то сжалось в груди. Тёплое и болезненное одновременно.
– Хорошо. Я приду.
Тима улыбнулся. Широко, открыто.
И вдруг спросил – совсем другим тоном, тихим, почти робким:
– Зинаида Павловна. А вы... вы – моя новая бабушка?
Я замерла.
Он смотрел на меня – серьёзно, выжидающе. Глаза серые, большие, в них не было ни капли детской игры или шутки. Он спрашивал по-настоящему. Всерьёз.
– Почему ты так решил?
Тима пожал плечами. Худенькими, острыми под больничной рубашкой.
– У меня нет бабушек. Бабушка по маме умерла, когда я маленький был. А бабушка по папе не приезжает. Она не хочет.
Он помолчал.
– А вы приходите каждый день. Читаете мне книжку. Гладите по голове. Разговариваете. Бабушки так делают. Я видел в книжках. И в мультиках. Там бабушки всегда рядом, пирожки пекут, сказки рассказывают. Варенье варят.
Варенье. Я вспомнила бабушку – свою, настоящую. Анну Ивановну. Она варила варенье из крыжовника, зелёное, кислое. Я не любила, а она всё равно давала – полезное, говорила.
– Вы не хотите быть моей бабушкой? – голос Тимы дрогнул. Совсем чуть-чуть. – Если не хотите – ничего. Я понимаю.
– Тима...
Я протянула руку, взяла его ладошку. Маленькая, тёплая, пальцы тонкие, как веточки.
– Я не могу быть твоей настоящей бабушкой. У тебя есть мама, и она тебя очень любит. Настоящая семья – это она. Но...
Я помолчала, подбирая слова. Он ждал, не отнимая руки.
– Хочешь, я буду твоей больничной бабушкой? Пока ты здесь – я рядом. Буду приходить, читать тебе, разговаривать. А когда выпишешься – ты поедешь домой, к маме. Договорились?
Тима смотрел на меня. Думал. Серьёзно, по-взрослому.
Потом кивнул.
– Договорились.
И улыбнулся. Широко, открыто. Молочный зуб впереди почти выпал – болтался на ниточке.
– Больничная бабушка. Мне нравится.
***
Мы читали до обеда. Дошли до того места, где Элли и её друзья наконец встретились с Гудвином. Великий волшебник оказался обманщиком – просто человеком из Канзаса, обычным, немолодым, лысеющим. Он прилетел на воздушном шаре, заблудился и остался в этой стране. Притворялся всемогущим, потому что боялся.
– Он их обманул? – спросил Тима, когда я закрыла книгу.
– Получается, что да.
– Но он же хороший. Он потом помог им.
– Да. Он дал Страшиле диплом, Дровосеку – шёлковое сердце, набитое опилками, Льву – смелость из зелёной жидкости. И все они стали счастливы.
Тима нахмурился.
– Но это же ненастоящее. Диплом – просто бумажка. Сердце из опилок – не настоящее сердце. Жидкость – просто вода, наверное.
Я улыбнулась. Умный мальчик.
– Ты прав. Ненастоящее. Но знаешь что? Страшила и до этого был умным – он же придумывал, как им выбраться из ловушек. Дровосек и до этого любил – он же плакал, когда кого-то обижали, даже жука жалел. Лев и до этого был смелым – он же защищал друзей, хоть и боялся.
– Тогда зачем им был нужен Гудвин?
– Может, чтобы поверить в себя. Иногда нам нужно, чтобы кто-то сказал: ты умный, ты добрый, ты смелый. Даже если мы и так это знаем – внутри, глубоко.
Тима молчал. Обдумывал.
– Как мама, – сказал он наконец. – Мама говорит, что я сильный и всё выдержу. И я выдерживаю.
Я кивнула.
– Как мама.
За окном снег всё ещё падал. Уже не таял – лежал на подоконнике тонким слоем, белым на сером.
– Элли вернётся домой? – спросил Тима вдруг.
– Вернётся. В конце книги – вернётся. Серебряные башмачки перенесут её обратно в Канзас, к маме и папе.
– Хорошо, – сказал Тима. – Все должны возвращаться домой.
***
После обеда я проведала отца. Он не спал – сидел на кровати, смотрел в окно. Тоже на снег.
– Первый, – сказал он, когда я вошла.
– Первый, – согласилась я. – Рано в этом году.
Я села рядом. Отец молчал. Я тоже.
Мы часто так сидели раньше – в его квартире, после маминой смерти. Я приезжала по выходным, готовила борщ, убиралась. Потом садилась рядом, и мы молчали. Смотрели телевизор или в окно. Слова были не нужны.
Теперь тоже.
– Пап, – сказала я наконец, – тот мальчик. Тима. Он спросил, могу ли я быть его бабушкой.
Отец повернул голову. Посмотрел на меня.
– У него нет бабушек. Одна умерла, другая... не хочет общаться. И он решил, что раз я прихожу каждый день, читаю, разговариваю...
Я замолчала. Отец ждал.
– Я сказала, что буду его больничной бабушкой. Пока он здесь. А потом он поедет домой, к маме.
Отец кивнул. Медленно, но твёрдо.
– Правильно.
Одно слово. Но мне хватило.
– Сегодня его мама приезжает. Он хочет, чтобы я была там. Хочет познакомить нас.
– Иди, – сказал отец. – Я... посплю.
Он откинулся на подушки. Закрыл глаза.
Я посидела ещё минуту, глядя на его лицо. Постарел за эти недели. Щёки впали, под глазами тени. Но что-то в нём стало мягче. Спокойнее. Как будто болезнь убрала лишнее, оставила только главное.
Встала. Поправила одеяло. Тихо вышла.
***
К Тиме я вернулась около трёх. Он не спал – сидел на кровати и смотрел на дверь. Ждал.
– Мама ещё не приехала?
– Нет. Скоро. Она всегда к четырём приезжает. Автобус в десять утра, потом пять часов дороги.
Пять часов в автобусе. Каждую субботу, когда не на вахте. Туда и обратно – целый день, да ещё билеты. Чтобы посидеть несколько часов с сыном и снова уехать.
Я села на свой стул.
– Хочешь, пока почитаем? Осталось немного – Элли скоро вернётся домой.
Тима покачал головой.
– Давайте просто посидим. Поговорим.
– Хорошо. О чём хочешь?
Он помолчал. Потом спросил:
– А у вас есть внуки, Зинаида Павловна?
– Нет. У меня сын, Лёша. Но он не женат.
– Почему?
Хороший вопрос. Я и сама его задавала – Лёше, себе, пустой квартире.
– Не знаю. Наверное, ещё не встретил нужного человека. Или встретил, но не понял.
– Грустно, – сказал Тима.
– Почему?
– Потому что вы хорошая бабушка. Даже если не настоящая. И вам надо кого-то любить.
Я посмотрела на него. Семь лет. А говорит такие вещи.
– Я люблю папу. И Лёшу. И тебя вот – уже.
Тима улыбнулся.
– Я вас тоже люблю. Вы как бабушка из книжки. Добрая.
В коридоре послышались шаги. Быстрые, торопливые. Стук подошв о линолеум. Кто-то шёл сюда.
Тима повернул голову к двери. Весь напрягся – как струна.
Шаги приближались. Всё ближе. Ближе.
Дверь открылась шире.
На пороге стояла женщина. Молодая – за тридцать. Лицо обветренное, красноватое на скулах – следы от мороза и ветра, въевшиеся за годы. Волосы светлые, выбились из-под вязаной шапки. Глаза – серо-голубые, как говорил Тима. Красные, припухшие от слёз или от ветра.
В руках – большая сумка, прижатая к груди обеими руками. Пальцы вцепились в ремень – побелели костяшки.
Она увидела меня. Замерла на секунду. Брови дрогнули – удивление, настороженность. Кто эта женщина рядом с её сыном?
Но прежде чем она успела что-то сказать, Тима увидел её.
– Мама!
Голос – звонкий, счастливый. Не сиплый, не тихий. Голос ребёнка, который увидел самого важного человека на свете.
И он улыбнулся.
Широко. Открыто. Во весь рот, с шатающимся молочным зубом.
Наконец-то – как ребёнок. Просто счастливый ребёнок, который увидел маму.
Третья глава (финал):