Тетрадь я нашла случайно. Из-за дыры в крыше.
Крыша потекла в апреле. Я стояла посреди комнаты и смотрела, как капля набухает на потолке – медленно-медленно – а потом срывается вниз. Тазик был уже наполовину.
– Мама, там кап-кап, – сказала Варя из кухни.
Она сидела за столом и рисовала. Наш дом. Рядом с домом – две фигуры: большая и маленькая. Я и она. Третьей фигуры не было.
Три года как мамы нет, а я до сих пор не могу привыкнуть к этому дому. Обои в коридоре отходят. Батареи гремят зимой. Теперь ещё и крыша.
Надо было лезть на чердак.
***
Чердак пах сухой пылью и старыми газетами. Я протиснулась между коробками – мамины вещи, так и не разобрала – и увидела дыру в углу. Небольшую, с кулак. Свет бил сквозь неё косым лучом.
Под дырой, прямо в луже воды, лежала тетрадь.
Обычная тетрадь, школьная, в клетку. Обложка размокла, но внутри страницы были почти сухие. Я открыла наугад.
И замерла.
Почерк был детский, круглый, неуверенный. Но дата наверху – пятнадцатое марта. И год. На пять лет вперёд.
Я перелистнула страницу. Ещё одну. Записи шли по порядку: сентябрь, октябрь, ноябрь – всё тот же будущий год. Почерк от записи к записи становился увереннее. Автор рос вместе с дневником.
«Сегодня мне исполнилось десять лет. Мама испекла торт, а дядя Стёпа принёс мне шкатулку с балериной. Я её давно хотела. Балерина кружится под музыку, и мелодия похожа на колыбельную».
Я перестала дышать.
Варе сейчас пять. Через столько же ей исполнится десять. Дядя Стёпа — сосед через два дома. Шкатулка.
Я читала дальше, забыв про дыру в крыше, про капающую воду, про всё.
«Мама работает на трёх работах, но говорит, что скоро станет легче. Дядя Стёпа помогает нам. Он хороший, только говорит очень тихо, и я иногда не слышу».
«Мы переезжаем! Дядя Стёпа сказал, что в новой квартире будет комната только для меня. С розовыми обоями».
«Мама и дядя Стёпа поженились. Я была на свадьбе в белом платье и держала кольца. В ЗАГСе пахло цветами».
Я села прямо на пыльный пол.
Это невозможно. Это бред. Галлюцинация от усталости – три смены подряд, потом сиделка к Зинаиде Петровне, потом Варя не спала полночи.
Но почерк. Детский почерк. И имена. И детали.
Я перевернула страницу – последнюю с записями. Остальные были чистые.
«Сегодня странный день. Мама сказала "нет", и всё изменилось».
Дальше – ничего. Обрыв.
Что за «нет»? Кому? Почему?
Я сжала пальцами мочку уха – привычка с детства, когда нервничаю. Мочка была ледяной.
Внизу заплакала Варя.
***
Я спрятала дневник под матрас. Потом достала. Перечитала. Спрятала снова.
Ночью не спала.
Степан Михайлович – сосед через два дома. Я видела его раз десять за три года. Высокий. Плечи такие, что в дверной проём входит боком. Строитель, кажется. Или бригадир. Здоровается едва слышно.
«Дядя Стёпа».
Утром я вышла выносить мусор. Он стоял у своей калитки, курил.
– Доброе утро, – сказал он.
Голос и правда был тихий, как будто привык говорить с кем-то засыпающим.
– Доброе, – ответила я и быстро ушла.
Варя ждала у двери.
– Мама, а кто этот дядя?
– Сосед.
– Он большой.
– Да.
– А почему он один?
Я не знала.
***
Кран на кухне потёк на следующий день.
Я пыталась подкрутить, но сорвала резьбу. Вода хлестала, а под раковиной было мокро, и я стояла на коленях в луже и думала, что это не жизнь, а какое-то наказание.
В дверь постучали.
Степан Михайлович. В руках – ящик с инструментами.
– Шёл мимо, увидел, что крыша у вас просела, – сказал он. – Могу посмотреть. И вообще... помочь?
Я хотела отказаться. Я всегда отказывалась. Столько лет одна – справлялась сама.
Но вода хлестала, а Варя смотрела из-за угла, и я сказала:
– Да. Пожалуйста.
Он справился за двадцать минут. Заменил что-то, подкрутил, проверил.
– Вот, – он выпрямился. – Теперь нормально.
– Спасибо. Сколько я должна?
Он посмотрел так, будто я его обидела.
– Ничего. Соседи же.
Варя появилась в дверях кухни.
– Здравствуйте, – сказала она. – Вы очень большой.
Он присел на корточки, чтобы оказаться с ней вровень.
– А ты очень маленькая, – ответил он серьёзно. – Как тебя зовут?
– Варя.
– Красивое имя.
Она протянула ему рисунок. Тот самый – дом и две фигуры.
– Это мы, – объяснила она. – Я и мама.
Он взял рисунок двумя руками. Осторожно, как что-то хрупкое.
– Хороший дом, – сказал он.
Когда он ушёл, я достала дневник. Перечитала ту самую страницу.
«Дядя Стёпа хороший. Он говорит тихо, и я иногда не слышу».
***
Через три дня я пошла к нему – вернуть отвёртку, которую он забыл.
Квартира была чистая, но пустая. Мебели мало. На полке – книги, фотография пожилой женщины, и –
Шкатулка.
Деревянная. Тёмно-вишнёвого цвета. Небольшая.
Я подошла ближе. Он заметил мой взгляд.
– Нравится?
– Можно посмотреть?
Он кивнул.
Я открыла крышку. Внутри – фарфоровая балерина в розовой пачке. Когда крышка поднялась, заиграла мелодия. Тихая, похожая на колыбельную.
Я чуть не выронила шкатулку.
– Откуда она? – спросила я.
Он помолчал.
– Купил пять лет назад, – сказал. – Для дочери, которой у меня нет.
Я закрыла шкатулку.
– Не понимаю.
Он отошёл к окну. На фоне света его фигура казалась ещё массивнее.
– Женился в тридцать. Думал – семья, дети. – Он помолчал. – Она ушла через год. Сказала, что не готова. А я вот готов был. Увидел эту шкатулку в магазине и подумал: «Куплю. Когда-нибудь подарю». – Он усмехнулся. – Семь лет уже. Так и стоит.
Столько лет он ждал семью. Не дождался.
А шкатулку – для дочери, так и не родившейся.
Варе тогда не было и года.
Я вышла из его дома. Остановилась у забора. Закрыла глаза.
Шкатулка из дневника. Мелодия из дневника. Балерина в розовой пачке – из дневника.
Всё сходилось. И от этого было ещё страшнее.
***
Он стал помогать.
Крыша – залатал за выходные. Батарея в детской – починил. Дверь, которая скрипела четвёртый год, – смазал. Я даже не просила.
Приходил вечерами, когда я возвращалась со смены. Пил чай на кухне, разговаривал с Варей. Она показывала ему рисунки, а он рассматривал каждый внимательно и долго.
Она к нему привязалась сразу.
– Дядя Стёпа, посмотри мой рисунок!
– Дядя Стёпа, а ты умеешь строить домики из кубиков?
– Дядя Стёпа, почему у тебя такие большие руки?
Он отвечал серьёзно, без сюсюканья. Она это чувствовала.
А я – боялась.
Первый раз я сказала «да» шесть лет назад. Отцу Вари. Он казался надёжным, добрым, настоящим. Через год после рождения дочери он ушёл. Просто собрал вещи и исчез. Оставил записку: «Прости. Не могу».
С тех пор я говорила только «нет».
Коллеге, который приглашал в кино. Соседке, которая сватала племянника. Самой себе – когда хотелось верить, что можно иначе.
«Нет» было безопасно.
А теперь – дневник. И шкатулка. И Степан, который чинил мой рассыпающийся дом, ничего не требуя взамен. И Варя, которая смотрела на него так, как никогда не смотрела на отца.
***
Прошло две недели.
Степан подошёл ко мне у калитки. Было воскресенье, тёплый апрельский вечер. Варя играла во дворе.
– Лида, – сказал он. – В субботу в парке праздник. Детский. Карусели, сладкая вата. Может, сходим? Втроём?
Я молчала.
Хотелось сказать «нет». Привычное, безопасное «нет». Как всегда.
Но в голове стучало: «Мама сказала "нет", и всё изменилось».
Он ждал. Не торопил. Просто стоял рядом.
Я сжала пальцами мочку уха.
Последняя запись в дневнике. Обрыв. «Мама сказала "нет"».
Может, то «нет» было сказано через годы. Может, в другой ситуации. Может, совсем не ему.
Но вдруг – это? Вдруг именно сейчас?
Вдруг моё «нет» от страха сломает всё то, что могло быть?
Я посмотрела на Варю. Она качалась на качелях. Косичка растрепалась, тонкие волосы цвета сухой соломы торчали во все стороны.
Я выдохнула.
– Хорошо, – сказала я. – Пойдём.
Он кивнул. Уголки губ дрогнули – впервые за всё время.
Варя подбежала к нам, запыхавшаяся.
– Мы идём гулять? Втроём?
– Да, – сказала я. – Втроём.
***
Прошёл месяц.
Мы гуляли каждые выходные. Степан забирал Варю из сада, когда я работала в ночь. Чинил, строил, помогал.
Я перестала прятать дневник под матрас. Положила в ящик стола. Иногда доставала, перечитывала. Искала подсказку, которой там не было.
Однажды вечером Степан пришёл с чем-то в руках. Я открыла дверь, и он протянул – не мне. Варе, которая выглянула из-за моей спины.
Шкатулку.
Тёмно-вишнёвую. Деревянную. Ту самую.
– Это тебе, – сказал он. – Давно хотел подарить.
У меня перехватило горло.
Варя открыла крышку. Заиграла мелодия, похожая на колыбельную. Балерина в розовой пачке начала кружиться.
– Мама! – Варя подпрыгнула. – Мама, смотри! Она танцует!
Позже Варя принесла мне рисунок.
Тот же дом. Те же фигуры. Только теперь их было три.
Большая. Средняя. Маленькая.
– Это мы, – сказала она. – Я, ты и дядя Стёпа.
Я обняла её.
За окном темнело. На столе играла шкатулка. Варя прижималась ко мне, тёплая, сонная.
Я не знала, что будет потом. Будет ли свадьба, новая квартира, розовые обои.
Дневник лежал в ящике стола. Я больше его не открывала.
Незачем. Будущее уже началось.