Голос матери в трубке хрипел, перебиваемый механическим баритоном вокзального диктора.
— Марин, мы на Павелецком. Забери нас. Сейчас, дочка.
Я стояла в темном коридоре, прижимая телефон к уху так, что нагрелось стекло. Три часа ночи. За стеной спал муж Сергей. Воздух пах свежей штукатуркой и тем самым спокойствием, которое этот звонок разбил, как кирпич, брошенный в окно.
— В смысле «не пустил»? — я старалась говорить тихо, но слова вылетали резко. — Вы же неделю назад добровольно продали свою «трешку», чтобы вытащить его из долговой ямы. Вашими словами — «спасли шкуру».
— Ну, продали… — мать говорила сбивчиво, глотая слова. — Димочка вложился неудачно… там серьезные люди наседали. Мы подписали все бумаги, думали, остаток — на дачу. Домик хоть утеплим, печку… А денег не хватило даже на бытовку. Приехали к нему, а Света в дверях. «У детей режим, места нет, будете стеснять».
Я прислонилась лбом к прохладному зеркалу. Схема вырисовывалась идеальная, как чертеж капкана. Единственное жилье в центре — в обмен на спокойствие «золотого мальчика». А сами — с чемоданами в ночи. И теперь запасной аэродром. Я.
— Мам, у Димы квартира в сто метров. Вы ему её купили, продав бабушкино наследство. Там можно полк расквартировать.
— Он говорит, для внуков — психологическая травма! Марин, хватит! У отца ноги отекли, сидим на чемоданах. Мы такси вызовем, диван в гостиной нам постелишь.
В этом «постелишь» не было просьбы. Была железобетонная уверенность. Я вспомнила, как три года назад лежала с пневмонией, а они улетели с Димой в Турцию. «Путевки горят, а ты, Маришка, сильная».
Я представила завтра. Коридор, заставленный их баулами. Кухня, пропахшая валокордином и жалобами. Мой дом — зал ожидания для тех, кто сделал ставку не на ту лошадь.
— Не приезжайте, — голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки.
На том конце — тяжелая, вязкая пауза. Гул вокзала нарастал.
— Что?! Дочка, ты в своем уме? Нам идти некуда!
— У вас есть сын. Вы в него инвестировали всю жизнь. Квартиры, деньги, заботу. Это был ваш выбор. Теперь получайте дивиденды.
— Ты нас на улице бросишь? Родную мать?! — она вывела тот самый визгливый тон, от которого раньше сжималось всё внутри. — Мы в суд подадим! Суд обяжет тебя и Диму нас содержать!
Я едва не рассмеялась. Готовы судиться со мной, но не постучаться к нему по-человечески.
— Отличная идея, — ледяной тон. — Подавайте. Буду платить с моей белой зарплаты. Копейки. Но жить ко мне суд вас не вселит. А вот к Диме… у полиции и соцзащиты вопросы появятся сразу.
— Какая полиция?! Ты чего выдумываешь?
— А вот что. Я вызываю вам такси. Не ко мне. К подъезду Димы. Если он не откроет — вы звоните 02. Говорите: «Сын выгнал престарелых родителей на улицу, ночь, помощи нет». И не забудьте добавить, что неделю назад отдали ему все деньги от продажи своей квартиры. Участковый такое очень любит разгребать.
— Ты с ума сошла! Его же затаскают по проверкам! Соседи узнают!
— У вас десять минут, мама. Либо едете к сыну и с помощью полиции решаете вопрос, куда он вас определит на ночь. Либо ночуете на вокзале. Моя дверь для вас закрыта. Навсегда.
Я нажала «отбой». Руки не дрожали. Впервые за сорок лет под ногами была не зыбучая песочная почва родительских ожиданий, а твердая плита собственного решения.
Из спальни вышел Сергей, щурясь от света фонаря.
— Опять «наследник престола» подвел? — спросил он, всё понимая без слов.
— Нет, — я положила телефон экраном вниз. — Просто мои родители наконец-то поехали домой. К своему единственному сыну. По-настоящему.
Я знала, что они поедут. И знала, что Дима откроет. Не из любви — из страха перед полицией, соцслужбой и потерей лица. Каждый должен нести свой чемодан. Особенно если набил его камнями по собственной воле.
Это не была месть. Это был акт милосердия — наконец-то позволить им пожинать то, что они так усердно сеяли. Взрослая жизнь началась именно в эту ночь.