Прасковья замолчала на мгновение и продолжила рассказ.
— Уж не чувства ли ты к ней, Толя, заимел? — не удержалась я, загорелась ревностью.
Он от души рассмеялся, обнял меня. — Что ты, жена моя милая? Зоя-то старше меня лет на десять. Она с нами, с ранеными, как с сыночками своими обращалась. Сердце у неё золотое.
— А муж её где?
— Вдова она… Муж под Москвой погиб в 41-м. Двое сыночков у неё на руках остались.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aXouQkQhHWuQ-CGj
Две недели, что Толя был дома, пролетели как один миг. Настал день отъезда… Прощались мы жарко, со слезами, с клятвами. А через месяц я написала ему, что ребёночка жду. Он ответил сразу: «Береги себя, моя ласточка. Вернусь во что бы то ни стало. Ради тебя, ради нашего дитя».
Мы и имя будущему ребёночку сразу выбрали: если сын — будет Пётр, в честь его спасителя. Если дочка — Зоя. Так он просил. А я была согласна на что угодно, лишь бы он вернулся живым.
Вот оно, как судьба-то складывается, — Прасковья Ивановна с нежнейшей улыбкой посмотрела на сына. — Не случись того ранения — не сидел бы тут с нами наш Петенька…
Она вдруг осеклась, смущённо опустила глаза, будто только сейчас осознала, как долго и откровенно говорила. — Ой, может, зря я всё это рассказываю? Надоело тебе, Верочка, мои воспоминания слушать?
— Нет, что вы, Прасковья Ивановна, нисколько! — живо воскликнула Вера, а её глаза блестели от непросохших слёз. — Пожалуйста, продолжайте. Слушать настоящую, живую историю — это гораздо важнее и интереснее любой книги.
Прасковья Ивановна кивнула, помолчала, собираясь с мыслями. В комнате было тихо, только тикали старые настенные часы.
— В апреле, аккурат в годовщину нашей свадьбы, приснился мне сон, — заговорила она снова, но теперь её голос звучал приглушённо, будто из далёкого тоннеля. — Стоит передо мной Толя. Весь в грязи, небритый, усталый до смерти. Берёт у меня из рук ребёночка, долго-долго смотрит на него и говорит: «На меня сыночек похож. Пусть он счастлив будет». Потом передаёт его мне обратно… и уходит. Медленно так, будто в тумане растворяется. Я его зову, окликаю — а он не оборачивается, не слышит, хотя я уже во всё горло ору.
Оказалось, я во сне кричала, голосила. Свекровь моя прибежала, будит: «Ты чего это Толика зовёшь? Ай, приснилось что?» Не стала я ей сон сказывать. Да и потом как-то забыть про него скорее старалась, отогнать от себя дурное предчувствие.
Сыночка я рано утром десятого мая родила. На радости от Победы. Теперь, думала, только Толю дождаться, пусть скорее на сына посмотрит. А через неделю… Сижу я, Петеньку укачиваю, в окно глянула — почтальонша к нашему двору идёт. Ну, думаю, наверное, Толя письмо шлёт, пишет, когда вернётся, когда ждать его с Победой! Сердце так и захлопало от радости.
Вошла почтальонша в дом — сама белая как полотно, аж трясётся. «Ты, — говорит, — Прасковья, хоть и молодая баба, но сильная. Крепись, только не голоси…» Будто земля у меня из-под ног ушла в тот миг. В ушах зазвенело, в глазах потемнело, я уже и не слышала, что она дальше говорит. Только видела, как губы у неё шевелятся.
Очнулась я уже на лавке, с ваткой с нашатырём под носом. Свекровь надо мной в слезах стояла. И только тогда мне стало известно: муж мой ненаглядный, Анатолий, ещё в начале апреля погиб. Не сразу извещение пришло…
Как сорвалась я тогда с места — не помню. Выбежала из дому и побежала, куда ноги несут. Очутилась на берегу реки, под нашей раскидистой ивой, под которой мы с ним столько песен перепели. И как затянула я его любимую, «Тёмную ночь»… Орала, выла, пока голос не сорвала. Три дня потом говорить не могла, только шёпотом. Будто безумие на меня нашло.
Соседи меня под той ивой нашли, домой привели, утешали: «Ты не одна, Прасковьюшка, таких вдов много нынче…» Слабое утешение. Единственным моим светом стал сыночек, этот крошечный комочек жизни, оставленный мне Толей.
— Ну ты чего, Верочка? Не плачь, — встревожился Пётр, видя, как слёзы ручьём текут по щекам невесты. Он бережно вытер их платком.
— Как можно не плакать? — всхлипнула Вера. — Такая трагическая, такая жизненная история. Мне так жаль твоего отца, Петенька… Прасковья Ивановна, я даже представить не могу, что вы пережили. Какая же вы сильная.
— Что поделать, Верочка. Жизнь она такая, — тяжело вздохнула Прасковья Ивановна. Она сидела, выпрямив спину, но казалось, невидимая тяжесть всё ещё лежала на её плечах. — Она и ломает, и учит держаться.
Вера вытерла лицо, сделала глубокий вдох и вдруг, неожиданно даже для себя, попросила: — Прасковья Ивановна, а спойте нам что-нибудь. Пожалуйста.
В комнате повисла тишина. Прасковья Ивановна замерла, будто просьба Веры отозвалась где-то очень глубоко и очень больно.
— Я не пою, Вера. Давным-давно не пою, — наконец сказала она. — С того самого дня, как на речке орала «Тёмную ночь», больше ни одной песни я не спела. Как отрезало. Даже Петя ни разу в жизни голоса моего певчего не слыхал. Правда ведь, сынок?
— Правда, — кивнул Пётр. Его взгляд на мать был полон нежности и глубочайшего уважения. — Я много раз просил. Всегда отказывается. Очень хотелось бы послушать. Может, когда-нибудь споёшь всё-таки, мам?
Прасковья Ивановна покачала головой, и в её движении была бесконечная, принятая много лет назад печаль. — Вряд ли, Петенька. Голос, поди, пропал совсем. Да и не тянет меня петь. Столько лет молчала… Ну, всё, поздно уже. Да и вам, молодёжь, отдыхать пора. Мне завтра ни свет ни заря на ферму бежать. Хоть воскресенье на календаре, а коровушкам каждый день забота нужна. Я вам сейчас постелю — и давайте-ка спать…
Прасковья поднялась, движения её были немного скованными, затянутыми.
— Да, конечно, мам, иди отдыхай, — поспешил сказать Пётр. — Ты сегодня очень устала.
Прасковья Ивановна постелила сыну в его маленькой комнатке, а Вере — на широком диване в зале, принеся чистое и идеально отглаженное постельное бельё. На следующий день, когда она вернулась с утренней дойки, ещё пахнущая свежим молоком и соломой, Пётр, помогая накрывать на стол, осторожно напомнил о предстоящей встрече с матерью Веры.
— Верочка, ты уж поговори с матушкой своей, — снова попросила Прасковья Ивановна, и в её глазах мелькнуло прежнее беспокойство. — Я в ресторан-то этот боюсь идти… точно конфуз выйдет. Неловко мне будет. Пусть лучше сюда приедет, в гости. Воздух у нас какой, природа — благодать! И тишина.
— Хорошо, Прасковья Ивановна, я обязательно поговорю, — улыбнулась Вера, но она знала свою мать, Елизавету Всеволодовну, слишком хорошо: та не поедет в село. Это было категорически. Придётся искать какой-то третий, нейтральный вариант, искать компромисс, который устроит каждую из сторон. И задача эта казалась ей достаточно сложной, но разрешимой.
Через три дня Прасковья получила от Пети письмо, в котором он сообщал, что мать Веры, Елизавета Всеволодовна, согласилась изменить место встречи: она будет ждать будущую сватью у себя дома.
Прасковья Ивановна вздохнула с глубоким облегчением, опускаясь в старое кресло. Всё-таки дома – это не то что в ресторане у всех на виду – среди зеркальных стен, навязчивой музыки и оценивающих взглядов незнакомцев. Там она, простая сельская женщина, чувствовала бы себя неуклюжим медведем на выставке хрусталя.
Мысль о предстоящей встрече с матерью Веры всё ещё сжимала сердце холодком, но Прасковью Ивановну согревала одна надежда: наверняка там будет и сама Вера. При ней Прасковья Ивановна будет чувствовать себя свободнее.
Вера не смотрела свысока, не сыпала умными словечками, за которыми прячется пустота. Она была искренней, тёплой, смотрела прямо в глаза ясным, доверчивым взглядом. Отношения между ними, женщиной из отдалённой деревни и столичной студенткой университета, сложились удивительно простые и сердечные. Вера была тем якорем, за который Прасковья Ивановна могла ухватиться в бурном, незнакомом море столичной жизни её сына.
Прасковья закрыла глаза, позволив памяти отмотать плёнку на несколько лет назад. Она вспомнила лето, когда решалась судьба её мальчика.
Тот вечер помнился в мельчайших деталях: Пётр, только-только получивший «корочку» об окончании десяти классов, сидел за столом, склонившись над тетрадками. Его лицо, ещё детское, но уже с резким, мужским подбородком, было сосредоточено. Он чертил какие-то схемы, писал непонятные для Прасковьи строчки и цифры. Золотистые, пшеничного цвета волосы падали на лоб.
Прасковья смотрела на него с бесконечной нежностью и острой, режущей болью. Весь одноклассники Петра вовсю строили планы: кто в техникум в райцентре, кто в городское ПТУ. Только её Пётр молчал, похоже, не собираясь никуда поступать.
Да, так и есть, оказалось, что он уже договорился о работе на местной ферме. «Здесь я нужен, мама. Как тебя оставить одну? В доме мужчина должен быть».
Сердце её сжалось. Она видела, как он по ночам штудировал учебники, как горели его глаза, когда он рассказывал о поездке с классом в Москву. Он говорил о высоких зданиях, уходящих в небо, о широких асфальтированных дорогах, по которым мчатся машины и автобусы, о метро – подземном сказочном царстве.
В его голосе звучал не детский восторг, а настоящая, глубокая жажда. Жажда мира, который был больше, чем их село с тремя улицами, бескрайние поля и низкое, огромное небо.
И Прасковья Ивановна, женщина, окончившая всего пять классов сельской школы, женщина, оставшаяся вдовой с маленьким сыном на руках, приняла решение. Решение, которое далось ей нелегко.
— Сынок, — тихо начала она, подходя к столу и кладя руку на его плечо. — Ты попробуй поступить. Поезжай-ка ты в Москву.
Он поднял на неё удивлённые глаза. В них читалось недоумение.
— Мама, ну что ты, какая Москва? Здесь дом, хозяйство… Зимой дров надо наколоть, летом - травы накосить… Нет, останусь я здесь, за хозяина…
— Ты мой хозяин, — улыбнулась она, проводя ладонью по его мягким, послушным волосам. — Вот потому и должен слушаться. Москва — не так далеко от нас. Всего-то несколько часов на электричке. На выходные сможешь приезжать, помогать мне будешь. Если захочешь, конечно…
— Далековато, мам. А ты в Москве ни разу и не была.
— Не была, — просто согласилась Прасковья. — А что мне там делать? Мне тут дел хватает. А ты же мне про неё целую неделю рассказывал. Небось, каждую улицу наизусть выучил. Вот и поезжай. Глядишь, получится поступить. Не получится — назад вернёшься. Никто тебя не осудит. Попробовать надо. Денег я тебе скопила… мало, но на первое время хватит. Будешь там учиться – и я в Москву как-нибудь выберусь. На пенсии, глядишь, съезжу, на нашу большую столицу погляжу…
Он молчал, глядя на свои чертежи. А потом вдруг встал и обнял её, прижавшись щекой к её плечу.
— Спасибо, мамочка, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я даже не мечтал. Не думал, что возможность такая будет.
— Ты, главное, поступи, Петенька. Постарайся.
— Я поступлю, мама. Обещаю. Ты для меня столько сделала, я знаю, как тебе было тяжело в одиночку меня воспитывать. Я буду учиться ради тебя. И… ради отца.
Петя послушался. Уехал поступать. Прасковья места себе не находила, очень волновалась за сына. А потом пришло письмо, написанное крупным почерком на тетрадном листе в клетку. «Мамочка, прости, в институт я не поступил! Зато поступил в техникум».
Прасковья Ивановна перечитывала эти строки десятки раз, сидя на крылечке, пока не стемнело, и буквы не поплыли перед глазами. Она плакала тихо, от счастья и от пустоты, которая поселилась в доме без его голоса, без стука его сапог в сенях.
«Ну вот, — шептала она бумаге, как живому человеку. — Хоть ты у нас, сынок, учёный будешь. Мы-то с твоим покойным батей необразованные: он четыре класса окончил, я – пять. У нас в селе знания не в почёте. Руками мы трудимся, а не головой. А ты… ты головой теперь будешь трудиться. Слава Богу».
Первые месяцы в Москве были для Петра мучительными. Большой город не обнял, а оттолкнул его. Оглушил рёвом, ослепил огнями, заставил потеряться в каменных лабиринтах. Сверстники из группы, городские, ловкие и насмешливые, тут же учуяли в нём «деревенщину». Подтрунивали над его выговором, над простой одеждой, над тем, что он впервые в жизни видел эскалатор.
Тоска по дому, по матери, по знакомому до боли пейзажу за окном сжимала горло по ночам в казённой комнате общежития. Не раз он брал в руки бумагу, чтобы написать: «Всё, мама, не могу. Возвращаюсь». Но потом представлял её глаза, полные надежды и веры. Вспоминал, как она, простая доярка на ферме, отказывала себе во всём, лишь бы у него были новые ботинки. И он стискивал зубы, зарывался в конспекты, в книги. Учился не из-под палки, а с какой-то отчаянной, яростной старательностью, как штурмуют высоту.
Отдушиной стала городская библиотека. Тишина там была иная, не гнетущая, а благородная, насыщенная шелестом страниц и запахом старых переплётов. Здесь, среди тысяч книг, он чувствовал, что может дотянуться до чего-то важного, большого. И именно там он снова увидел Её, девушку, с которой недавно познакомился на выставке народных промыслов.
Она сидела у окна, невысокая, тоненькая, в синем платье с длинным рукавом. Тёмные волосы были собраны в небрежный хвостик, несколько прядей выбивались и касались щеки. Она что-то конспектировала, изредка закусывая кончик карандаша.
Петя замер у стеллажа, забыв, какую книгу искал. Там, на выставке, он не заметил, насколько она красива. Красота её была не броской, не кукольной, а какой-то глубокой, внутренней, она словно светилась внутренним светом. Петя хотел тут же подойти к ней, но почему-то оробел. Он ждал, что она посмотрит на него, но девушка была так увлечена, что не поднимала головы.
С тех пор Петя стал ходить в библиотеку каждый день, выбирая время, когда она обычно была там. Садился за соседний стол, украдкой наблюдал. Она не замечала его. Совсем. А подойти, заговорить… Руки становились влажными, язык немел. Он, спокойный и уверенный в спорах с однокурсниками, находясь в непосредственной близости от этой девушки, не находил слов, чтобы с ней заговорить.