Кухня наполнилась не привычной для Прасковьи одинокой суетой, а весёлым, оживлённым гомоном. Петя, корча гримасы, резал лук и тут же отпускал шутки, от которых Вера звонко смеялась. Сама Вера, сосредоточенно нахмурив бровки, старательно вырезала «цветочки» из варёной моркови для салата, советуясь с Прасковьей: «Вот так, Прасковья Ивановна? А может, лучше лепесточки тоньше?»
Начало:
https://dzen.ru/a/aXn82MxWxS5mhVQc
Постепенно неловкость Прасковьи стала уходить. Девушка оказалась вовсе не «белоручкой», не капризной барышней. Она была естественной, открытой, с лёгким, добрым юмором. И в глазах ее, когда она смотрела на Петю, светилась такая нежная, настоящая любовь, что сердце матери отозвалось тихим, радостным согласием.
Когда основные блюда были готовы, а молодые взялись накрывать на стол, Прасковья выскользнула в свою маленькую спаленку. Она сняла рабочую кофту, тщательно причесала свои непослушные волосы, стараясь уложить их в тугой пучок. Потом открыла старый, видавший виды комод и достала оттуда своё самое лучшее платье. Не новое, конечно, купленное несколько лет назад на ярмарке в райцентре, но бережно хранимое для самых особых случаев. Светло-зелёное, в мелкий белый горошек, с кружевным воротничком и манжетами.
Косметики у Прасковьи никогда не водилось, да и зачем она ей, сельской женщине, целыми днями пропадающей на ферме или в огороде? Но сегодня она втайне пожалела об этом. Хотя бы щёчки подрумянить… Но нет. Будь что будет. Она — такая, какая есть.
Вернувшись в кухню, она застала уже накрытый стол. И среди привычной домашней еды — картошки, солёных огурцов, салатов — стоял настоящий шедевр: большой, круглый торт, покрытый гладкой шоколадной глазурью и замысловатыми кремовыми розочками.
— Красота-то какая… — невольно вырвалось у Прасковьи.
— Это Верочкин любимый торт, — с гордостью сказал Петя. — Верочка его в самом лучшем кондитерском цехе заказывала.
Прасковье опять стало неловко, она, конечно, позволить себе такой торт не смогла бы, этот шедевр стоил слишком дорого.
За столом разговор потёк спокойно, неторопливо. Вера рассказывала о Москве, о своей учёбе, о том, как познакомилась с Петей на выставке народных промыслов, куда они случайно заглянули, что посмотреть резные игрушки от известных умельцев.
Прасковья расспрашивала осторожно, боясь сказать что-нибудь не так и показать свою необразованность, но Вера отвечала просто и понятно, без тени надменности.
Только тогда, за разговорами, Прасковья вспомнила:
— А я тесто с утра поставила. Хотела пирогов к вашему приезду испечь. Да не успела… А рецепт-то старинный, ещё от моей прабабки…
— Ничего, мама, не торопись, — успокоил ее Петя. — Чай с пирогами — это святое, мы твои пироги за ужином отведаем.
И тут Вера, отложив вилку, с интересом в глазах спросила:
— Прасковья Ивановна, а можно я вам помогу пироги печь? Я никогда не пекла пироги, но хочу научиться. Нет, правда, мне очень интересно! Вы не откажетесь меня поучить?
Прасковья смотрела на нее широко открытыми глазами, как будто Вера попросила что-то из ряда вон выходящее. Прасковью по-настоящему удивляло, что столичная девушка, дочь «важного человека», просит научить ее печь пироги по старинному прабабушкиному рецепту. В этой просьбе не было ни каприза, ни снисходительного желания «поиграть в деревню». Была искренняя, горячая заинтересованность.
— Ну конечно, Верочка, — сказала Прасковья, и голос ее вдруг стал увереннее. — Буду рада тебя научить. Или… может, вы лучше отдохнёте с дороги? Петя, идите в сад, посидите на лавочке, а с пирогами я сама управлюсь.
- Мам, мы не устали, - улыбнулся Петя. - Ехать на машине – одно удовольствие, это не в душном автобусе трястись. Мы даже не заметили, как пролетели эти двести километров. Представляешь? Миша домчал нас вмиг, мне даже стало грустно, что поездка так быстро закончилась. Жаль ты не видела, на какой машине мы приехали! Ух, хороша! ГАЗ-21! Чёрная! Красота!
- Мне названия машин ни о чём не говорят, Петя, не разбираюсь я в машинах. Вот трактор и комбайн я не видела, а больше не знаю ничего.
Прасковья быстро убрала со стола, перемыла посуду, а потом достала подошедшее, пышное, воздушное тесто, пахнущее дрожжами. Взяла с полки в кладовке банку с яблочным вареньем, миску с рублеными яйцами и зелёным луком — для начинки. И начала учить Веру лепить пироги.
— Вот смотри, Верочка. Тесто нужно обминать вот так, ладонью, с любовью, будто оно живое и чувствует твои руки. Потом раскатываем не тонко, чтобы пирог был пышным. Кладём начинку… и защипываем края вот таким зубчиком, чтобы сок не вытек…
Вера делала всё старательно, в точности повторяя движения Прасковьи. Ее тонкие пальцы, привыкшие к книжным страницам, неумело, но с огромным усердием лепили «зубчики» на краях пирога. Петя стоял рядом, подбадривал, вытирал со лба Веры муку, и в кухне витала такая атмосфера простого, человеческого счастья, что Прасковья забыла и про испорченный халат соседки, и про первоначальный ужас от предстоящей встречи с будущей невесткой, и про всю свою неуверенность.
Вечером, когда за окном сгустились летние сумерки и запел сверчок, они снова сели за стол. Теперь уже к чаю стояла тарелка с румяными, только что из печи, пирогами, от которых шел божественный, душистый пар.
— Прасковья Ивановна, — начала Вера, отламывая маленький кусочек пирога. — Моя мама очень хотела бы с вами познакомиться.
— Только мама? — насторожилась Прасковья. — А отец?
— Отец сейчас в командировке, за границей, — объяснила Вера. — А мама приглашает вас в Москву. В следующий выходной, если вам удобно.
— В Москву? — Прасковья почувствовала, как земля снова уходит из-под ног. — Я никогда не была в Москве. Здесь, в Глухово я родилась, выросла и живу уже столько лет, дальше райцентра я не ездила никогда. А это – сразу Москва! Как же я таком большом городе буду? Заблужусь ещё…
— Мы с Петей встретим вас на вокзале, — быстро сказала Вера. — И проводим до ресторана.
— До ресторана? – окончательно оторопела Прасковья.
— Да, мама хотела бы встретиться в ресторане. Если вы, конечно, не против.
Ресторан. Это слово прозвучало для Прасковьи как что-то из ряда вон выходящее. Незнакомое, пугающее место, где ходят другие люди — в дорогих костюмах, с манерами, говорят на не совсем привычном для простой деревенской доярки языке, едят непонятную еду специальными приборами.
— В ресторане? — ее голос дрогнул. — Да зачем же в ресторан-то идти… Неудобно это… Лучше бы дома, по-семейному… Я человек простой, сельский… Я же не знаю, как себя вести в ресторане этом… Опозорюсь я сама и Петеньку опозорю… — Она говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как подкатывает отчаяние.
- Мам, ты меня подводишь, - недовольно взглянул на неё сын. – У нас с Верой свадьба предстоит, должна же ты познакомиться с её родителями перед свадьбой.
- С родителями? – словно эхо повторила Прасковья.
- Ну, хотя бы с Вериной матерью – Елизаветой Всеволодовной…
— Пожалуйста, не тревожьтесь так, Прасковья Ивановна, — мягко улыбнулась Вера, всем сердцем желая успокоить взволнованную женщину. Её будущая свекровь сидела напротив, вертя в руках чашку, и её смущение было настолько искренним и беззащитным, что Вере захотелось вскочить и обнять её. — Я обязательно поговорю с мамой. Постараюсь убедить её выбрать другое место для встречи. Я ей всё объясню.
— Ох, спасибо тебе, Верочка, голубушка, — выдохнула Прасковья Ивановна, и её лицо, изрезанное тонкими морщинками, осветилось надеждой. — Я тебе очень благодарна.
Теплота чая и простые, от всего сердца сказанные слова, казалось, окончательно растопили лёд неловкости. После душевного чаепития за кухонным столом, накрытым скромной, белоснежной скатертью, молодые перешли в небольшую комнату, где в старом серванте хранились семейные реликвии.
Пётр бережно взял с полки толстый, потёртый на углах альбом и устроился с невестой на уютном диване, застеленным покрывалом, которое Прасковья шила своими руками.
— Смотри, это я, — указал он пальцем на пожелтевшую фотокарточку, где пухлый малыш с серьёзным взглядом сидел посреди поля на соломе. — Здесь мне год, наверное. Фотографий-то совсем немного, не до того тогда было.
Листая страницы, он остановился на самом конце альбома, где в углублении для снимков одиноко лежала крошечная, по краям обгоревшая фотография. На ней — молодой человек в гимнастёрке, с ясным, открытым взглядом и чуть насмешливой улыбкой.
— А это — единственная фотография отца, — голос Петра стал тише, в нём появились мягкие, бархатные нотки грусти. — Хотя есть ещё одна, свадебная, они там с мамой вместе… Такие молодые, счастливые. Глаза горят. Все надежды впереди…
В дверях появилась Прасковья Ивановна. Она поставила на стол тарелку с печеньем, её взгляд упал на фотографию в руках сына. Тихий вздох, почти невесомый, прошелестел в комнате. Она присела на краешек кресла, сложив на коленях натруженные руки.
— С Анатолием, Петенькиным отцом, мы повстречались в сороковом году, — начала она без предисловий, будто продолжала давний, внутренний разговор. Голос у неё был низкий, немного хрипловатый, но необыкновенно тёплый. — На свадьбу он в наше село приехал, к своему товарищу. Меня на ту свадьбу тоже позвали. Меня тогда на все свадьбы звали, петь я была большая мастерица.
- Вот как? – удивилась Вера
- Да, даже из других деревень приезжали, упрашивали, чтобы я на торжестве пела, гостей развлекала. Вот какая голосистая девка была! Денег я не брала, честное слово, не в обычае было такое, но хоть наедалась вдоволь на пирах, семья у нас большая, бедная была. Так что для меня каждая свадьба была — и праздник для души, и подспорье для живота.
Она замолчала, глядя куда-то поверх голов молодых, в прошлое, которое для неё было живее настоящего.
— Девчат на той свадьбе было немеряно — ну, хоть косой коси, все молоденькие, румяные, в лучших платьях. А Толя… Толик мой… он сразу, как только переступил порог, ко мне подошёл. Даже ещё не слыша, как я пою. В молодости-то я, может, и впрямь ничего собой была… — в её голосе прозвучала тень смущения.
— Мамочка, да что ты! Ты и сейчас очень красивая, — немедленно отозвался Пётр, обнимая её за плечи, и Прасковья Ивановна потянулась к его щеке, легонько погладив.
— Куда уж мне сейчас, Петенька? Старая я стала – какая красота? — махнула она рукой, но в глазах блеснула благодарная искорка. — Так вот, начали гости меня уговаривать: «ну, Прасковья, выйди, спой!»
Вышла я, откашлялась и завела «По диким степям Забайкалья»… Тишина в зале сразу наступила, будто и не гуляли только что. А я пою, и вижу глаза Толи — такие тёмные, на меня смотрят, не отрываясь. Пропела я несколько песен, а он у нашего гармониста инструмент попросил. Подошёл ко мне, аккорд взял и хвалит: «Эка ты певунья искусная!»
Слово в слово я помню, что мне Толя тогда говорил, будто вчера это было. «Знаешь эту?» — и наиграл мне мелодию. «Как же не знать, — говорю, — это ж наша, деревенская!» И запела снова. Я пою, а он подыгрывает. И до самого конца той свадьбы он из рук гармонь не выпускал, а я пела да пела под его аккорды. Голос мне, говорят, от бабки Марфы достался. Отец сказывал, что мать его так заливисто выводила, что заслушаться можно было. Я её, правда, не застала, померла она молодой.
Напелась я в тот день, наплясалась с Толиком вдосталь, - продолжила Прасковья. – Сердца наши друг к другу так и потянулись, невидимой ниточкой связались. Стояла пора июньская, раздольная, работы в селе — невпроворот. Потому и увиделись мы с ним только ближе к ноябрю. Всё никак он выбраться не мог.
Писем Толя не писал, не принято было в деревнях переписку вести. Объявился он, когда я уж и ждать перестала, думала, позабыл, другую девку приглядел.
Вышла я как-то на крыльцо, как глянула – а он возле калитки стоит. Привёз мне полушалок в подарок. Красивый такой, цветастый, с розами алыми. Я аж ахнула. Мать моя, как увидела, так руками всплеснула: «Ну, Прасковья, жених скоро сватать тебя приедет. Готовься, девка, покидать отчий дом…»
А мне всего-то семнадцать годочков было. Я засмущалась, отнекиваться стала: «Какой жених, мам, просто так, по доброте душевной подарок он мне подарил…» А сама только и думала, только и мечтала, чтобы Толя замуж меня позвал.
«Глупая ты, — ворчала мать, — думаешь, парень этот по всем окрестным сёлам разъезжает и каждой девке по такому полушалку дарит? Не богач он с виду, а шаль эта — недешёвая».
И пошло-поехало. Стал Толик часто наведываться. Я гармонь отцовскую тихонько брала, и уходили мы с ним далеко за околицу, где речка под обрывом журчит. Он играл, а я пела. Всю душу в песни вкладывала.
— Морозно ведь, Толь, пальцы у тебя замёрзнут, — беспокоилась я, видя, как его руки раскраснелись на холоде.
— Как же они замёрзнут? Смотри, они по кнопочкам так и летают! — смеялся он, и правда, пальцы его порхали по ладам, выдавая такие переливы, что сердце замирало. Играл он мастеровито, с душой.
Хорошо мне с Толей было. Тихая такая радость, светлая. Встретимся, нагуляемся, наговоримся — и он уедет. А я провожу его взглядом до поворота и — в слёзы. Тоска накатывала такая, что не продохнуть. А как приедет — опять грусть: понимаю, что скоро родной дом покидать придётся. И снова плачу. Экая я непутёвая была.
Приехал Толя меня сватать уже после Нового года, а в апреле, как только мне восемнадцать стукнуло, сыграли мы свадьбу. Шумную, весёлую. В его селе. Полсела гуляло. Я и смеялась, и плакала в тот день… Словно чувствовала что-то.
Осталась я жить в мужнином доме. А через три дня после свадьбы — горе. Мамка моя на ферме спину надорвала. Так сильно, что ни встать, ни повернуться не могла. Сестёр у меня трое старших было, все замужем, со своими хлопотами да ребятишками.
Как отцу одному и работать, и за больной женой ухаживать? Сердце моё разрывалось. Поговорила я с Толей, вся в слезах. Он послушал, помолчал, потом взял мои руки в свои и сказал: «Не хочется мне тебя отпускать, жена ты моя ненаглядная. Но мать есть мать. Поезжай. Встанет твоя мамка на ноги — тогда и вернёшься. Я буду ждать. У нас с тобой, Прасковья, вся жизнь впереди». Вот такой мой Толя был, понимающий.
Как мы только мать не лечили — бабкиными снадобьями, растираниями — ничего не брало. Но постепенно, потихоньку, она поднялась. Полтора месяца после своей свадьбы я у родителей прожила. Как сейчас помню, вернулась я к мужу восемнадцатого июня…
А через четыре дня война началась. Всё кругом перевернулось, потемнело. В начале августа Толика на фронт забрали. Собрал он свою гармонь в дорожный мешок. «Я, — говорит, — когда тоскливо станет, играть буду и вспоминать, как ты поёшь… А ты меня жди, я обязательно вернусь, Просенька. Вернусь – и сыграем мы с тобой, и споём…»
Я места себе не находила. Извелась вся. От переживаний даже прядь седая появилась, в мои-то восемнадцать лет… Но в глубине души теплилась надежда — свидимся. Ждать этой встречи пришлось ровно три года.
Пришёл мой Толик в августе сорок четвёртого, отпуск ему на две недели по ранению дали, два месяца в госпитале провалялся. Рассказывал, что спас его товарищ, Пётр по имени, вынес под огнём с поля боя, самого ранило, а он Толю не бросил, на себе тащил. А потом, в госпитале, выхаживала его санитарка Зоя. И с такой теплотой, с такой благодарностью он про неё говорил…