Я пришла домой в два часа дня. Мигрень началась ещё утром – тупая, давящая. К обеду стало невыносимо. Марина Сергеевна, моя начальница, посмотрела на меня поверх очков и махнула рукой: иди, толку от тебя сегодня всё равно не будет.
Восемнадцать лет я работала бухгалтером. Главным бухгалтером – последние шесть. И за все эти годы брала больничные от силы раз пять. Но сегодня голова раскалывалась так, что цифры в отчётах плыли перед глазами.
Ключ повернулся в замке. В квартире было тихо. Григорий на работе, вернётся только к восьми – как всегда. За годы брака его расписание почти не менялось: уход в семь, возврат в восемь. Инженер-проектировщик. Надёжный человек с надёжной профессией.
Я скинула туфли, прошла по коридору. Хотела сразу лечь, задёрнуть шторы, принять таблетку.
Дверь в спальню была приоткрыта.
Странно. Я всегда закрываю двери. Привычка с детства – мама говорила, что так теплее.
Я толкнула её – и замерла.
В нашей постели спал мужчина. Не Григорий. Чужой. Незнакомый. Лежал на боку, накрывшись нашим одеялом – тем самым, серым в мелкую полоску, которое мы купили прошлой осенью в торговом центре. И его дыхание было ровным, спокойным – как будто он имел полное право здесь находиться.
Сердце ударило так, что я схватилась за дверной косяк.
Кто это? Вор? Но какой вор ложится спать в чужой квартире средь бела дня? Любовник? Чей? Мысль была абсурдной, но голова болела так сильно, что я не могла выстроить ни одной нормальной версии.
Я попятилась в коридор. Тихо, стараясь не скрипнуть паркетом. Достала телефон. Пальцы дрожали – не сразу попала на нужное имя в списке.
Муж. Вызов.
Три гудка. Четыре. Пять.
– Алло?
– Гриша, – голос сорвался. – Тут человек. В нашей спальне. Спит.
Пауза. Короткая, но я её заметила.
Потом его голос – низкий, с хрипотцой, как всегда чуть тише, чем нужно. За годы я привыкла наклоняться, чтобы расслышать:
– Это мой брат. Приехал из Иркутской области. Я дал ему ключи. Разве не говорил?
Я стояла в коридоре нашей квартиры – той, за которую мы платили двенадцать лет, за которую отдавали по сорок тысяч в месяц, пока не закрыли ипотеку два года назад – и пыталась понять услышанное.
– Гриша. У тебя нет брата.
Снова пауза. На этот раз длиннее.
– Есть. Роман. Младший. На два года моложе.
– Ты сказал, что он умер. В две тысячи девятом году. Через год после свадьбы, когда я снова спросила о твоей семье. Ты сказал – брат умер, мы не были близки.
Пауза в трубке длилась так долго, что я подумала – связь оборвалась.
– Я приеду, – сказал он наконец. – Поговорим.
Он повесил трубку. Я стояла с телефоном в руке и смотрела на закрытую дверь спальни. За ней спал мужчина, которого мой муж семнадцать лет называл мёртвым.
Мигрень куда-то отступила. Её место заняло что-то другое – глухое, тревожное. Сжалось внутри и не отпускало.
***
Григорий вернулся в пять. Раньше обычного – на три часа раньше. Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Роман к тому времени проснулся – я слышала, как он ходит по квартире, как включает воду в ванной. Один раз шаги приблизились к кухне, замерли – и ушли обратно. Он тоже не знал, что сказать. Или не хотел. Мы избегали друг друга, каждый в своём углу чужой квартиры.
Щёлкнул замок. Шаги в прихожей. Григорий снял ботинки – я узнала этот звук: как он ставит их на полку, всегда левый первым. Столько лет один и тот же ритуал. Тогда казалось – это надёжность, стабильность, дом. Сейчас – не знаю.
Он вошёл на кухню. Прошёл мимо меня к раковине, набрал воды в стакан. Выпил. Медленно, несколькими глотками. Только потом повернулся.
Ему было сорок шесть. Седины почти не было – только в висках, мелкие нити. Он всегда выглядел моложе своих лет. Я думала – хорошие гены. Теперь думала: что ещё я принимала за правду?
Мы прожили вместе почти два десятилетия. И сейчас я смотрела на него так, будто видела впервые.
– Роман жив, – сказал он. Голос был тихий, ровный. – Всегда был жив. Уехал в Сибирь. Работал там. Сейчас вернулся.
Я молчала. Ждала.
– Я не хотел тебе врать. Тогда, в самом начале, было проще сказать, что его нет. Мы с ним поссорились. Сильно.
– Из-за чего?
Григорий отвёл глаза. Посмотрел в окно – там, за стеклом, был обычный двор, детская площадка, машины на парковке. Ничего особенного.
– Семейное.
Слово повисло в воздухе. Семейное. Столько лет лжи – семейное.
Мигрень никуда не делась – просто затаилась где-то на периферии. Но теперь к ней добавилось что-то ещё – тяжесть в груди, от которой трудно было вдохнуть.
– Семнадцать лет, Гриша. Всё это время ты говорил мне, что твой брат мёртв. Я соболезновала. Не спрашивала лишнего – думала, тебе больно вспоминать. Я берегла тебя от этой темы. А он был жив.
Григорий пожал плечами. Этот жест – такой знакомый, такой привычный – вдруг показался мне чужим. Как будто я видела его со стороны, глазами постороннего.
– Не хотел объяснять. Было сложно.
Дверь открылась. Шаги в коридоре. Роман зашёл на кухню.
Он был похож на Григория – те же черты, тот же разрез глаз, тот же подбородок. Но худой, измождённый. Рубашка – светло-серая, застиранная – висела на плечах, ворот был на два пальца шире шеи. Кожа – серовато-жёлтая, как бумага, которую забыли на солнце. Такой цвет бывает у людей, которые много болели.
– Здравствуйте, – сказал он. Голос негромкий, виноватый. – Простите, что так получилось. Гриша сказал, что вы на работе до вечера. Я не хотел беспокоить.
Я смотрела на него. На два года младше мужа – значит, ему сорок четыре. Но выглядел он старше. Намного старше.
– Вера, – представилась я. Зачем – сама не знала. Он и так наверняка знал, как меня зовут.
Роман кивнул.
– Я знаю. Гриша рассказал, когда я позвонил.
Я хотела спросить: что именно он рассказал? Что я существую? Что мы счастливы? Что я ничего не знаю?
Но не спросила. Вместо этого встала. Вышла из кухни.
Мне нужно было подумать.
***
На следующий день я взяла отгул. Позвонила Марине Сергеевне, сказала – мигрень не прошла. Соврала, конечно. Голова не болела вообще – будто кто-то выключил боль одним щелчком.
Роман ушёл рано утром – куда-то по делам, так сказал Григорию. Муж уехал на работу в обычное время, в семь. Поцеловал меня в щёку – как всегда. Я не отстранилась. Не знала, как себя вести. Что говорить. Что чувствовать.
Когда за ним закрылась дверь, я прошла в гостевую комнату.
Там, где теперь ночевал Роман. Накануне Григорий показал ему эту комнату – извинился, что сразу не объяснил, где что. Роман молча забрал свои вещи из спальни. Здесь стояли диван, шкаф, тумбочка. Старый компьютерный стол, которым мы не пользовались уже лет пять. На диване – смятая подушка, сложенное одеяло. На стуле – потёртая спортивная сумка. Он приехал с одной сумкой.
Я не рылась в чужих вещах. Просто хотела понять. Увидеть что-то, что объяснит мне последние сутки.
На тумбочке лежала фотография. Старая, с загнутыми краями, явно носимая в кармане или кошельке много лет. Двое парней – совсем молодых, лет по двадцать. Оба похожи на моего мужа. Один улыбался – широко, открыто. Второй смотрел серьёзно, с прищуром.
Я взяла снимок. Перевернула.
На обороте – надпись синей ручкой. Почерк Григория – я узнала бы его из тысячи. Тот же наклон букв, та же манера писать букву «р» с длинным хвостиком. Восемнадцать лет записок на холодильнике.
«Прости меня, братишка. 2009»
Две тысячи девятый. Год после нашей свадьбы. Год, когда он сказал мне, что брат умер.
Я долго смотрела на эти четыре слова. Прости меня. За что? Что произошло тогда – в год, который должен был быть началом нашей совместной жизни?
Положила фото обратно. Руки не дрожали. Внутри – пустота. Ясная, холодная.
Нужно было узнать правду. И я знала, у кого спросить.
***
Тамара Петровна жила в старом районе, в пятиэтажке недалеко от парка. Панельная хрущёвка, второй этаж, окна во двор. Я не была у неё год – может, больше. Отношения со свекровью никогда не были тёплыми. Не враждебными – просто никакими. Поздравления на праздники, звонки на дни рождения, редкие визиты на Новый год. Она не лезла в нашу жизнь, я не лезла в её. Казалось – так всем удобно.
Теперь я думала: может, она просто не хотела случайно проговориться?
Домофон зашипел. Я назвала себя. Дверь щёлкнула.
Тамара Петровна открыла ещё до того, как я поднялась на второй этаж. Стояла в дверях – маленькая, сухая, в домашнем халате. Посмотрела на меня без удивления. Словно ждала.
– Вера. Входи.
Квартира пахла чем-то кислым – капустой, старостью, одиночеством. Я сняла обувь, прошла в комнату. Тамара Петровна села в кресло – своё, привычное, продавленное годами. Указала мне на диван. Тот самый, на котором я сидела, когда мы приходили в гости.
Ей было за семьдесят. Острый нос с горбинкой, направленный вниз. Тонкие губы. Правая рука всё время крутила обручальное кольцо – я заметила этот жест ещё много лет назад. Крутит и крутит, бесконечно.
– Роман вернулся, – сказала я.
Она кивнула. Кольцо продолжало вращаться.
– Знаю. Гриша звонил.
– Почему вы мне не сказали? Все эти годы – почему?
Тамара Петровна молчала. Смотрела в пол. Кольцо крутилось.
– Гриша просил, – сказала она наконец. – Сказал, что так лучше. Для всех.
– Для кого – для всех?
– Для тебя. Для него. Для Романа. Для семьи.
Для семьи. Я хотела рассмеяться, но не смогла. Горло перехватило.
– Что между ними произошло? В две тысячи девятом году? Что было такого страшного, что Гриша предпочёл объявить брата мёртвым?
Она долго не отвечала. Встала, подошла к комоду – старому, деревянному, с резными ручками. Достала коробку с фотографиями. Покопалась. Вытащила один снимок – свадьба, но не наша. Старая фотография, чёрно-белая. Молодая пара, шестидесятые или семидесятые годы.
– Мой муж. Володя, – сказала она. – Умер, когда мальчикам было двадцать и двадцать два. Инфаркт. Быстро ушёл – утром на работу собирался, а к обеду его не стало.
Она положила снимок обратно. Снова села. Кольцо начало вращаться.
– Оставил деньги. Не миллионы, но для начала двухтысячных – хорошая сумма. Копил всю жизнь. На квартиру каждому сыну – или на двоих одну большую. Как решат.
Я ждала.
– Гриша решил, что заслуживает больше. Он же старший. Он заботился обо мне, пока Роман учился в институте. Он работал, приносил деньги. А Роман – так, болтался. Художник, говорил. Рисовал что-то. Толку от этого – ноль.
– И что произошло?
– Забрал всё. – Тамара Петровна произнесла это ровно, как о погоде. – Я узнала потом, когда уже ничего нельзя было сделать. Счёт был на двоих, но Гриша как-то оформил на себя. Не знаю как – тогда было проще с такими вещами. Банки работали по-другому.
– И Роман?
– Роман не стал судиться. Пришёл ко мне, сказал – если брату так нужно, пусть берёт. Я не буду воевать. Не хочу, чтобы ты выбирала между нами.
Она замолчала. Кольцо остановилось.
– А потом?
– Уехал. В Сибирь. На край света. Сказал – там нужны люди, там заработаю сам. И уехал. Написал мне один раз – с адресом. Я отвечала, но редко. Гриша не хотел, чтобы я поддерживала связь. Говорил – он сам выбрал, сам ушёл, нечего теперь жалеть.
Я откинулась на спинку дивана. В голове было пусто. Ни гнева, ни отвращения – пока ничего. Руки лежали на коленях, как чужие.
– Гриша сказал мне, что брат умер.
– Знаю.
– Все эти годы. Вы знали все эти годы – и молчали.
Тамара Петровна посмотрела на меня. В её глазах было что-то похожее на стыд – но застарелый, привычный, как мозоль, которую носишь так долго, что перестаёшь замечать.
– Гриша мне помогал. Деньгами, лекарствами, всем. Роман был далеко. А Гриша – рядом. – Она помолчала. – Он мой сын. Что я могла сделать?
Я встала.
– Спасибо, что рассказали.
– Вера.
Я обернулась у двери.
Тамара Петровна сняла кольцо с пальца. Посмотрела на него – простое, золотое, стёртое временем.
– Это было кольцо Володи. Отца мальчиков. Я ношу его с того дня, как он ушёл. – Она помолчала. – Роман не хотел войны. Он не хотел, чтобы ты узнала. Ушёл сам – чтобы не разрушать семью брата. Понимаешь? Он отдал всё – деньги, семью, годы жизни – чтобы у Гриши было всё хорошо.
Я вышла, не ответив. Закрыла за собой дверь.
На улице было пасмурно. Низкое небо, ветер с запахом сырости. Я шла к метро и думала о своём муже. О человеке, который забрал у брата всё, а потом объявил его мёртвым. Чтобы не объяснять. Чтобы не стыдиться.
С этим человеком я прожила восемнадцать лет.
***
Роман сидел на кухне, когда я вернулась домой. Григория не было – задерживался на работе. Или избегал меня. Теперь я не знала, что из этого правда. Теперь я вообще не знала, чему можно верить.
На столе стояла чашка – пустая. Роман смотрел в окно. За стеклом темнело.
– Можно? – Я указала на стул напротив.
Он кивнул. Повернулся. Глаза – серые, как у Григория, но усталые, воспалённые. Человек, который плохо спит.
Я села. Положила перед ним фотографию – ту, с тумбочки в его комнате.
– Нашла у вас. Извините, что без спроса.
Роман посмотрел на снимок. Потом на меня.
– Где вы её взяли?
– На тумбочке. В вашей комнате. Извините.
Он кивнул. Не обиделся – или не показал.
– Это Гришин почерк. «Прости меня, братишка. 2009»
– Он написал это, когда я уезжал. Сунул в карман – я нашёл уже в поезде. Где-то за Уралом, когда ехали вторые сутки.
– Вы хранили её все эти годы?
Он пожал плечами.
– Это единственное, что у меня осталось от брата. От семьи. От всей прошлой жизни.
Я смотрела на него. На этого человека – худого, больного, чужого. Два дня назад я не знала о его существовании.
– Почему вы молчали? Столько лет. Ни звонка, ни письма. Мать говорит – вы переписывались, но редко. Почему не вернулись раньше?
Он поднял глаза. Вблизи было видно, как он устал – не от дороги, от жизни. От долгих лет, которые прожил не так, как хотел.
– Сначала – обида. Первые годы я злился. На Гришу, на мать, на себя. Потом обида прошла. Осталась гордость. Я же сам уехал. Сам сказал – забирай всё, мне не нужно. Как после этого вернуться? Признать, что ошибся? Что не справился?
– А потом?
– Потом – уже не знал, как вернуться. Слишком много времени прошло. Слишком много жизни утекло. Я там устроился. Работа, жильё, какие-то люди. Не семья, но – жизнь. Думал, так и проживу.
– А сейчас?
Роман помолчал. Его пальцы – длинные, тонкие, с жёлтыми ногтями – постучали по столу.
– Заболел. Нужна операция. Сложная, дорогая. Денег нет. Работы нет – уволили, когда узнали про диагноз. Жилья нет – комнату снимал, хозяин попросил освободить. И ехать некуда.
– А мать?
– У матери пенсия и однушка в хрущёвке. Чем она поможет? – Он усмехнулся. – А у Гриши деньги есть. Те самые, отцовские. Плюс всё, что он за эти годы заработал.
Он пожал плечами – и этот жест был так похож на Гришин, что меня передёрнуло. Братья. Одна кровь. Одни движения.
– Позвонил брату. Впервые за все годы. Думал, он не ответит. Или ответит и скажет – не приезжай.
– Но он ответил.
– Ответил. Сказал – приезжай. Сказал, что поможет. Оплатит операцию. Дал адрес, дал ключи.
– И вы приехали.
– И я приехал.
Передо мной сидел брат моего мужа, которого тот столько лет объявлял мёртвым. Живой человек. А я все эти годы думала – просто грустная история, которую не нужно ворошить.
– Вы знали, что он сказал мне про вашу смерть?
Роман покачал головой.
– Нет. Узнал только сейчас. Когда вы позвонили ему – тогда, в первый день. Я проснулся от вашего голоса в коридоре. Услышал: «Ты сказал, что он умер».
– И что вы подумали?
Он усмехнулся – горько, устало.
– Что Гриша не изменился. Всё ещё выбирает лёгкий путь.
Я встала. Посуда на столе не тронута. За окном – ночь.
– Спасибо за честность.
– Вера.
Я обернулась.
– Я не хотел разрушать вашу семью. Ни тогда, ни сейчас. Если хотите – уеду. – Он отвёл глаза. – Найду что-нибудь.
– Это не вам решать, – сказала я. – И не мне.
***
Григорий вернулся в девять. Позже обычного – на час позже. Я ждала его на кухне, сидя за столом. Тем самым столом, за которым мы завтракали каждое утро восемнадцать лет.
Он вошёл, увидел меня. Замер на пороге. В руках – пакет из магазина. Молоко, хлеб. Обычные вещи обычного вечера.
Только ничего больше не было обычным.
Я положила на стол фотографию. «Прости меня, братишка. 2009». Его почерк. Его слова.
Он смотрел на неё долго. Не брал в руки. Потом сел. Положил пакет на пол.
– Где взяла?
– У Романа. На тумбочке. Хранил с того самого дня. Всё, что у него было от семьи.
В окне – город. Машины, огни, чья-то жизнь.
– Твоя мать рассказала мне про деньги. Про наследство отца. Про то, как ты всё забрал.
Григорий молчал. Его голос – обычно такой тихий, заставляющий наклоняться, прислушиваться, – казалось, исчез совсем.
– Гриша.
Он поднял глаза. Серые, как у брата. Но другие – жёстче, холоднее.
– Я думал, так будет лучше, – сказал он. И впервые за все годы – громко. Почти крикнул. Голос сорвался на последнем слове. – Я думал – он уедет, начнёт новую жизнь. Ему не нужна была эта квартира, эти деньги. Он хотел свободы. Рисовать, путешествовать, жить как бродяга. Деньги бы его только привязали.
– Это он тебе так сказал?
– Он сам уехал. Сам!
– После того, как ты забрал всё.
Григорий встал. Прошёлся по кухне. Три шага туда, три обратно. Остановился у окна. Смотрел на ночной город – или на своё отражение в стекле.
– Я знаю, что был неправ. Тогда – знал. И сейчас знаю. Но время прошло. Я не мог всё отмотать назад. Не мог позвонить и сказать – прости, я ошибся. Не мог объяснить тебе – через год, через пять, через десять. Как? Как объяснить жене, что соврал ей о смерти брата?
– Ты мог не врать с самого начала.
– Мог. Но тогда пришлось бы рассказывать всё. Про деньги. Про ссору. Про то, какой я на самом деле.
Я смотрела на его спину. На плечи, которые вдруг показались мне узкими. На затылок, на котором седина была заметнее, чем на висках.
– Поэтому ты похоронил его.
Он обернулся.
– Что?
– Ты объявил его мёртвым. Для меня. Для всех. Чтобы не объяснять. Чтобы не чувствовать вины каждый раз, когда я спрошу о твоей семье. Чтобы жить спокойно.
Он не ответил. И это было ответом.
Я поднялась со стула. Подошла к тумбочке у двери – той, где мы оставляем ключи, мелочь, ненужные вещи.
Сняла обручальное кольцо с правой руки. Положила рядом с его связкой ключей.
– Вера.
Я не обернулась.
– Все эти годы, – сказала я. – Я жила с человеком, который похоронил живого брата. Который врал мне каждый день – просто тем, что молчал.
– Я люблю тебя. – Голос дрогнул.
– Я знаю.
Это было правдой. И это ничего не меняло.
Я прошла в спальню. Нашу спальню. Ту, где несколько дней назад спал незнакомый мужчина.
Закрыла дверь. Не хлопнула – просто закрыла. Тихо, как закрывают, когда не хотят будить спящих.
За окном горели фонари. Ночь только начиналась.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: