Солнце, уже набравшее силу к полудню, щедро заливало золотом июльское поле. Теплый ветер гулял меж колосьев, набегал волнами, и от этого все вокруг — и рожь, и клевер у межи, и осока в придорожной канаве — шелестело непрерывно, будто переговаривалось на своем, понятном лишь земле, языке.
По меже, едва заметной тропинкой, торопливо шагала Прасковья. От быстрой ходьбы щеки ее порозовели, на лбу выступили мелкие капельки пота. Длинная, цвета спелой пшеницы, прядь волос выбилась из-под выцветшей ситцевой косынки и развивалась на ветру, касаясь загорелой кожи шеи. Но женщина не замечала ни ветра, ни непослушной пряди. Весь ее мир сузился до внутреннего диалога, до бега мыслей, столь же стремительного, как и ее шаги.
Сегодня должно было случиться не просто важное, а волнительное, переломное событие. Через четыре часа мимо их села Глухово должен был пройти рейсовый автобус из райцентра. А на нем — приехать ее сын Петя. Не один, а с девушкой. С Верой. Московской невестой, которую он привозил для знакомства.
«Господи, дай сил, дай разума, — мысленно твердила Прасковья, почти бежавшая теперь по мягкой земле. — Всё должно пройти как по маслу. Всё должно сложиться. Только бы не опозориться перед этой москвичкой, только бы Петьку не подвести».
Подготовка к такой встрече требовала основательности, а времени в обрез. Нужно было в порядок привести дом, себя привести в порядок, сбегать в местный магазинчик — к счастью, сегодня как раз завезли свежий товар, — угощений к столу купить, приготовить.
Прасковья встала затемно, еще до петухов. Как только занялась первая, робкая зорька, она уже месила тесто для пирогов. Тесто сейчас дома подходило, наливаясь пузырьками воздуха, обещая стать пышным и податливым. Пироги должны были получиться знатные, с яблочками из своего же сада, с медовыми антоновками, что хранились в подполье с осени.
А рецепт теста был очень старый, семейный, по нему еще ее прабабушка Арина, крепостная когда-то, пироги в барский дом пекла. Каждое движение — от просеивания муки сквозь сито до замеса теплой, ладонью проверенной опары — было наполнено почти священным смыслом, ритуалом встречи, принятия нового человека в круг семьи.
Внезапно взгляд Прасковьи, скользивший по горизонту без особой цели, выхватил вдали быстро движущуюся точку. Прасковья приостановилась, приставила ладонь к глазам, щурясь от солнца. Точка росла, превращаясь в фигурку мальчишки, что бежал через поле, прямо по колосьям, размахивая руками.
«Василёк соседский, — безошибочно определила Прасковья. — Чего это он, сломя голову несётся-то? Ай, пожар…»
Мать Васи, Антонина, была ее приятельницей и напарницей по ферме. Вместе доили коров, вместе смеялись над неудачами и делились радостями. Тоня звала Прасковью ласково и сокращённо — «Прося». А Васёк, когда был совсем маленьким, букву «р» не выговаривал, и длинное имя «Прасковья» для него превратилось сначала в «Паковья», а потом и вовсе сократилось до удобного «тётя Паша». Так она для него и осталась — тётей Пашей.
— Тётя Паша! — мальчик, запыхавшийся, с разгоряченным лицом, подбежал вплотную. — Я со всех ног мчался! Бабушка меня за вами послала! Торопитесь, тётя Паша, гости вас уж заждались!
— Какие ещё гости, Васенька? — сердце у Прасковьи неприятно ёкнуло, замерло на секунду. — О ком ты?
— Да Петька ваш! Приехал уже! И с девушкой! Девушка… — Вася запрокинул голову, зажмурился, словно пытаясь удержать в памяти яркий образ. — Красивая такая! Волосы… до самого пояса, наверное. Рыжие, как у лисицы! Я бы на такой женился! — объявил он с мальчишеской непосредственностью.
— Мал ещё об этом думать, жених! — отмахнулась Прасковья, но тревога, холодная и липкая, уже подползала к горлу. — Ты ничего не путаешь, Васёк? Автобус же только через четыре часа…
— Их на машине привезли! — перебил Вася, захлёбываясь новостью. — Машина такая… чёрная, блестит, как жук навозный в солнечный день! Ух! Мне бы хоть посидеть в ней! Я подошёл, хотел рукой по крылу провести, так дядя, который за рулём сидел, высунулся из окна и как закричит: «Не трогай! Отойди, не то поцарапаешь ещё!» А я что плохого сделал? Я только потрогать хотел…
Но Прасковья уже не слушала его восторженную болтовню. Словно гром средь ясного неба прокатилось в сознании: «Приехали. Они уже здесь. Ждут. Вот я попала в переплёт».
Ужас, леденящий и всесокрушающий, сковал ее на мгновение. В глазах потемнело. Ничего не готово! Стол пуст. Хлеба в доме нет — собиралась купить по пути. Сама она — в грязном рабочем халате, лицо, наверное, в пыли, волосы… О, эти волосы! И этот заляпанный фартук... В таком виде — как перед будущей невесткой показаться? Она ведь не простая девушка, а дочь важного, высокопоставленного человека, который, как говорил Петя, «за границей работает, большая птица». Что она подумает? Что свекровь — неряха, деревенщина, не умеющая толком гостей принять?
«Ох, Петенька, Петенька… — закипело внутри Прасковьи горькое, обидное раздражение. — Всыпать бы тебе, как следует. Подвёл ты меня, сынок. В самый неприглядный свет выставил. Почему не написал, не предупредил, что на машине вы явитесь? Не ждала я вас в этот час, не ждала…»
— Васёк, — голос Прасковьи звучал сдавленно, чужим. — Можно я к вам через задний двор зайду? Умыться мне надо. Лицо-то наверняка чумазое у меня?
— Да, тёть Паш, — мальчик оглядел ее с деловой серьёзностью. — Грязное. Надо умыться. Пойдёмте, я вам из колодца водички подам, холодненькой. А мамка моя долго ещё на ферме юудет?
— Долго, Васенька. Я её на свою смену упросила остаться. У меня ведь, видишь, случай какой… Петька невесту столичную привёз.
— Ух, хороша невеста! — снова восхищённо причмокнул Вася, и Прасковья машинально одёрнула его:
— Цыц, я сказала! Мал ещё про невест толковать!
Они свернули с тропы и через покосившийся плетень вошли на задний двор. Здесь, в тени старой раскидистой груши, возле натянутых между столбиков верёвок, хозяйничала тётя Маша, бабушка Васи, маленькая, сухонькая старушка, вся в морщинках. Она развешивала бельё, и от простынь тянуло свежестью и простым мылом.
— Ты что это, Прося, разгуливаешь? — строго спросила старушка, увидев Прасковью. — Тебя там уже гости заждались! Сколько же им ещё на лавке возле дома сидеть? Я Петьку-то звала к нам, в дом, чайку попить. «Нет, — говорит, — бабушка, зачем в четырёх стенах сидеть? Нам здесь, на свежем воздухе, на лавочке, лучше. Хоть, — говорит, — родным воздухом подышу…»
— Да не разгуливаю я, тёть Маш! Работала я! — воскликнула Прасковья. — Сегодня хоть и суббота, а коров-то каждый день доить надо! Хорошо хоть Тонька меня подменила. А Петька подвёл меня – не ждала я гостей в этот час! Думала, на автобусе, после полудня приедут… А они, вон как, на машине! Кто ж их, интересно, привёз-то?
— Молодой дядя был за рулём… — начал Вася, но бабушка его перебила:
— Да на эту машину всё село сбежалось поглядеть! Машина так и сияет, будто зеркало! Когда наш народ ещё такое чудо увидит? Похоже, какой-то родственник Петькиной невесты привёз их. Не иначе. Вот невесту какую твой Петька отхватил!
— Да-а, хороша невеста! — не унимался Вася.
— Цыц, тебе сказано! — прикрикнула на него бабушка, и мальчик, надувшись, отошёл к забору.
— Боязно мне, тёть Маш, — призналась Прасковья, умывая лицо ледяной, живительной водой. Она смывала пыль дороги, а с ней будто бы и часть паники. — Аж руки-ноги дрожат. Не знаю, как встречать такую гостью высокую. Не знаю, чем потчевать… Мы-то люди простые, сельские. Не ровня мы этим… Отец-то её, слыхала я, птица высокого полёта, за границей работает! Ой, и должность-то у него… Петька говорил… — Прасковья наморщила лоб, пытаясь выудить из памяти звучное, чужое слово. — Нет, не вспомню. А то ещё скажу чего не того… Ладно, побегу я. Заждались они.
— Прось, ты бы хоть фартук-то грязный сняла, — придирчиво оглядела ее тётя Маша. — Куда ж ты в нём перед барышней городской покажешься? Халат… Халат вроде чистый, да вот заплатина на боку… — Она ткнула костлявым пальцем в аккуратную, но заметную латку на светлом синем халате. Материя для заплатки была взята от старой юбки — коричневая, в мелкий горошек.
— И правда, тёть Маш, — сокрушенно вздохнула Прасковья, торопливо скидывая фартук. — Оставлю у вас, потом заберу. Сильно видно заплатину-то?
— А ты как думаешь? Халат светлый, голубой, а заплатина — коричневая, будто клякса.
— Да рабочий он, халат-то! Не думала я, что гостей в нём встречать придётся. Какой лоскуток под рукой нашла, такой и пришила. Может, фартук лучше надеть, чтобы не видно было?
— Сдурела ты, Прося? — возмутилась старушка. — Нельзя в таком виде! Она, небось, белоручка. Увидит — тут же из нашего Глухова назад, в свою Москву, сбежит! Пойдём в избу… Я тебе Тонькин халат дам. Почти новый, всего пару раз надетый.
В низкой, пропахшей сушёными травами, горнице тётя Маша достала из сундука аккуратно сложенный халат — тёмно-синий, с мелким, едва заметным рисунком. Прасковья, смущённо улыбаясь, надела его. Материя была мягкой, приятной на ощупь.
— Спасибо, тёть Маш, — прошептала она. — Выручили, удружили. Я аккуратненько носить Тонькин халат буду, потом состирну, выглажу и верну…
— Да ладно тебе, носи на здоровье. Главное — не смущайся, не робей перед гостьей московской. Ты — хозяйка в своём доме. И Петькина мать – помни об этом.
Прасковья сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и вышла из соседской калитки на улицу.
— Мама! — Петя, ее сын, высокий, крепкий, с открытым лицом, сразу поднялся с лавочки и пошёл навстречу. — А мы тебя уже заждались с Верочкой! Вот, знакомься…
Девушка, сидевшая рядом, тоже встала. Да, она была очень хороша. Стройная, высокая, в простом, но явно дорогом (возможно, заграничном) светлом платье. И волосы… Васька не соврал. Длинные, густые, медово-рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, лежали на плече, словно настоящее золото. Улыбка у нее была светлая, приветливая, без тени высокомерия.
— Здравствуйте. Мне очень приятно познакомиться, Прасковья Ивановна, — сказала Вера, и голос у нее оказался мягким, певучим.
— Здравствуй, Вера. Мне тоже приятно… — едва выдавила из себя Прасковья, чувствуя, как жар от смущения заливает ее шею и щеки. Она протянула руку и тут же отдёрнула, вспомнив, что ладони у нее шершавые от работы. — Простите… Я только с работы, с фермы…
— Ничего, мам, не переживай, — мягко сказал Петя, обнимая ее за плечи. — Всё в порядке.
— Ничего-то не в порядке, — чуть слышно прошептала Прасковья, чтобы не слышала Вера. — Не готово у меня ничего к столу, сынок. Не ожидала я, что вы так рано приедете… Хлеба даже дома нет. Собиралась сбегать, а вы уже здесь… Как же так вышло-то?
— Как вышло? Случайно, мам: Верочкиному соседу, Мише, родители машину на 20 лет подарили. Увидел он нас на улице, вызвался подвезти, сказал, что всё равно катается без дела, его даже не смутило, что в один конец целых 200 километров придётся ехать... Вот мы и приехали раньше, с Мишей. А что касается стола… — Петя улыбнулся, и в его глазах заиграли весёлые искорки. — Я целую сумку продуктов из столицы привёз! И торт! Верочкин любимый. Тебе понравится, я уверен.
— Машину в 20 лет… в подарок? — изумлению Прасковьи. — А я тебе на двадцать лет рубаху да носки подарила… — Она покраснела еще сильнее и опустила голову.
— Мама, мне твоя рубашка дороже всех машин на свете, — сказал Петя. — Не думай об этом.
— А с хлебом-то что делать? — не унималась Прасковья. – Хлеба-то ты, небось, не привёз?
— Нет, хлеба не привёз. Но это не беда, мы с Верой сходим в магазин. Заодно я ей наше село покажу.
— Да что ты, Петенька! — Прасковья в ужасе прикрыла рот рукой. — Как можно-то? Как такую гостью дорогую за хлебом тащить? Стыд какой!
— Мама, Вера — совсем не такая, как ты думаешь, — Петя покачал головой. — Она простая, душевная. Мы сходим, это даже интересно.
Петя уговорил мать, и вскоре они с Верой, смеясь и шутя по дороге, направились в сторону единственного в селе магазина. Прасковья, глядя им вслед, на мгновение почувствовала острую, щемящую нежность: какие они молодые, красивые, как хорошо друг к другу относятся.
Прасковья занесла тяжёлую, набитую продуктами сумку в дом и принялась лихорадочно готовить. Работа спорилась в руках, привычных к труду, но нервы были натянуты, как струны. Она резала, чистила, ставила кастрюли на плиту. В голове кружился вихрь мыслей: «Салат сделать… Картошечку отварить… Ой, соль почти кончилась… И халат чужой… Как бы не запачкать…»
Именно в этот момент, торопливо зажигая газовую конфорку спичкой, она уронила горящую серную головку. Маленький огонёк, шипя, упал на подол халата. Прасковья вскрикнула, смахнула его, но было поздно — на ткани зияла маленькая, но явная чёрная дырка с оплавленными краями.
— О, Господи… Что же я наделала? — простонала она, с ужасом глядя на повреждение. — Тонькин халат, почти новый… Придётся новый ей покупать, на замену. Не вернёшь же в таком виде. А этот залатаю и себе оставлю. Мне в латаном ходить — не привыкать.
Она сняла халат, аккуратно сложила и отложила в сторону, продолжив готовку в старенькой домашней кофте.
Петя с Верой вернулись не скоро, с буханкой свежего, еще тёплого хлеба и с целой охапкой впечатлений. Вера с восторгом рассказывала о старом колодце-«журавле», о пруде с кувшинками, о запахе нагретой солнцем полыни.
— Мам, мы тебе поможем, — объявил Петя, входя на кухню, откуда уже вкусно пахло жареным луком и варёной картошкой. — Правда, Верочка?
— Конечно! — охотно согласилась девушка. - Вы только скажите, что делать, Прасковья Ивановна. Я хоть и не большая мастерица на кухне, но буду стараться.
— Ой, да что ты, голубушка? — засуетилась Прасковья. — Как же это – готовить тебя заставлять? Ты – гостья… Если бы знала, что вы так рано приедете… - раскраснелась хозяйка.
— Не переживайте, пожалуйста, — Вера мягко, но уверенно взяла у нее из рук нож и кастрюлю с картошкой. — Я нечасто готовлю, но научиться новому — всегда интересно.
— А я готовить терпеть не могу, — с добродушной усмешкой признался Петя. — Но раз компания такая хорошая — и я помогу. Хоть лук порежу. ПоплАчу за компанию со всеми.