— Тётя, а ты не уйдёшь? — Полина смотрела на меня такими глазами, в которых смешались надежда и детский, первобытный страх остаться одной с этим громадным, непонятным папой.
Сердце ёкнуло предательски. Я наклонилась к ней, отбрасывая всю свою принципиальность.
— Нет, малышка. Я сейчас еду с тобой. Ты покажешь мне свои игрушки? И комнату? Я обожаю смотреть на детские сокровища.
— Да! — лицо ребёнка озарила улыбка, и она снова вцепилась в мой палец, будто это ее якорь спокойствия,уверенности.
— Зови меня просто Ника. Хорошо? Так быстрее.
— Да! Никааа! — выдохнула она с облегчением.
— А мне можно? — Голос с водительского кресла прозвучал с преувеличенной надеждой. В зеркале заднего вида я поймала его прищуренный, насмешливый взгляд.
Холодная сталь вернулась в мой голос мгновенно.
— Нет. Для вас я — Вероника Валентиновна. — Я специально сделала паузу, чтобы подчеркнуть дистанцию, и резко отвернулась к девочке . Заметила, что Полина зевает, прикрывая рот крошечным кулачком. — Мы едем домой. Полина хочет спать.
— Есть! — Он ухмыльнулся, ловя мой взгляд в зеркале. — А может, сначала заедем куда-нибудь? В кафе? Малышка проголодалась, наверное… Да и список...
— Нет! — отрубила я так резко, что он инстинктивно приподнял бровь. — Домой. Сейчас. Ребёнку нужен режим, а не ваши импровизации. Голодный? Потерпите! Это полезно некоторым!
Мне пришлось изо всех сил поддерживать разговор с клевавшей носом Полей, лишь бы она не уснула в машине. Ехали недолго. Внедорожник плавно свернул к новому элитному жилому комплексу, похожему на стеклянную крепость, и нырнул в недра подземной парковки. Глеб, выскочив из машины , бережно извлёк сонную девочку, а я, снова превратившись в вечного догонялу, поспешила за ним. Мы словно играли в детскую игру сегодня , и я постоянно водила, догоняла.
Лифт, пахнущий дорогим деревом и холодным металлом, умчал нас на десятый этаж. Всё здесь дышало бездушной роскошью. Это был не мой уютный, обжитой мирок хрущевки , а декорация из глянцевого журнала.
— Проходите, Вероника… Валентиновна! — бросил он через плечо, исчезая в глубине коридора с дочкой на руках.
Я быстро разулась, сбросила куртку на неприступно-белый пуф и снова пустилась в погоню.
Его квартира была настолько огромной, что в ней действительно можно было жить и не встречаться неделями, потеряться и играть в прятки. Я зашла в детскую. Комната была большой, светлой, залитой вечерним солнцем. Всё — новая мебель, розово-белая палитра, полки, ломящиеся от игрушек и книг — кричало о деньгах, но не о любви. Это был готовый набор «комната для принцессы» из самого дорогого магазина. Поля, едва оказавшись на полу, снова потянула ко мне ручки.
— Ну, вы тут… вы разбирайтесь — Глеб посадил ребёнка в мягкое кресло-мешок. Рядом стоял небольшой, но удобный диванчик, видимо , для няни. Всё предусмотрел ? Или? — с некоторой гордостью произнёс он. — А я… Чай будете?
Я не ответила.
Поля, почти спящая, мотнула головой. Я отказалась кивком. Глеб удалился, а я принялась за дело: раздела девочку, уложила в красивую кровать с балдахином , которая казалась ещё больше рядом с её крохотной фигуркой, и, мягко поглаживая по головке, запела старую колыбельную, которую пела мне бабушка:
— Спи, моя радость, усни…
Голос дрожал от неожиданной нежности. Поля заснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и глубоким. Я поправила одеяло, разложила ее вещи на стуле и принялась изучать «арсенал»: красивые, но безликие куклы, мягкие игрушки , конструкторы не по возрасту, книги со сложными текстами. На столике- фломастеры,альбом, пластелин. Всё было не то.
Найдя кухню по доносящемуся запаху кофе, я застала Глеба за приготовлением целого пира.
— Чай! — кивнул он на стол, ломящийся от бутербродов с красной икрой и сёмгой, нарезки дорогих сыров , колбасы и изысканных пирожных. — Ешь. Не стесняйтесь. Или вы… на диете? — В его голосе снова зазвучал тот самый раздражающий сарказм.
— Нет. Я просто не голодна. Спасибо. Чай буду.
Чай, однако, оказался волшебным — ароматным, согревающим. Не выпить его было бы преступлением.
— Так что с покупками? Когда едем? — спросил он, отхлебнув кофе из своей огромной чашки.
— Сейчас напишу список. Но сначала нужно провести ревизию: холодильник, аптечка, средства гигиены. И Поле нужны не просто игрушки, а развивающие, соответствующие её возрасту. То, что есть, — для девочки лет пяти, а не для трёх.
— Вот вы и займитесь. Осмотрите, напишите, а я куплю или закажу. Деньги не проблема.
— Глеб Геннадьевич, мне сначала нужно домой съездить. У меня там…
— Муж и семеро по лавкам не кормленные? Без яиц и сметаны? — перебил он, и в его глазах загорелся азартный огонёк.
Я положила ложку. Тихо. Чётко.
— А почему и нет? Вы считаете, что у меня мужа быть не может? И детей?
Он прищурился, оценивающе обводя меня взглядом с ног до головы.
— Нууу… дети… в вашем-то возрасте давно пора, — начал он с преувеличенной задумчивостью. — А вот муж… Кто ж вас выдержит-то? Нормальный мужик сбежит. Или… нет. Сбежит, чтобы не придушить! Зачем ему срок мотать из-за такой вредной…
Я встала так резко, что стул заскрипел.
— Ну знаете! Разбирайтесь тут сами! И...вам виднее...от вас тоже...жена сбежала , чтоб ...
— Прости! — Он вдруг поднял руки в жесте примирения, и его нахальная ухмылка сменилась на что-то неуверенное, грустное , почти мальчишеское. — Прости, дурацкая шутка. Я понимаю! Ника! Можно? — Он посмотрел на меня вопросительно. Я, скрепя сердце, кивнула. — Понимаешь, я… Я всего неделю как… — он замялся, ища слово, — как отец. Взрослый.
Мой рот непроизвольно приоткрылся. Он признался в этом так просто, что это обезоруживало.
— Моя бывшая… Ты права. Она сбежала. Мы были вместе недолго. С@кс без обязательств, если честно. Я не знал, что она была беременна, потом родила. Она исчезла с радаров . Неделю назад эта… — он сдержался, не выругавшись, — эта женщина оставила Полю у дверей моего клуба. Охранник привёл её ко мне. В рюкзачке — документы, официальный отказ и медкарта. И записка.
Он достал из папки , лежавщей на полке , смятый листок, протянул мне. Кривой почерк, духи с горьким запахом: «Прости, милый. Теперь твоя очередь заботиться о дочери. Я выхожу замуж и уезжаю на ПМЖ за границу. Не ищи.»
— Вот так я стал отцом-одиночкой. Она моя. Я проверил. Сначала помогала домработница, но у неё свои внуки, да и заболела она. А те няни… — он махнул рукой. — Помоги. Хоть на два дня. А там… посмотрим. Я все решу. Обязательно!
В его голосе звучала не просьба, а констатация факта, но за ней угадывалась настоящая, животная растерянность.
— Я же сказала, на два дня. Но мне нужно домой. У меня там кот. Он голодный.
— Кот? — лицо Глеба неожиданно просияло. — Котов я люблю! Ладно. Давай так: ты всё осмотришь, составишь список, а потом, когда Поля проснётся, съездим к коту, в магазин и аптеку. Одним махом. А вечером мне надо съездить на работу, сегодня ж суббота.
— Хорошо.
Пока девочка спала, я провела тотальную ревизию. Холодильник ломился от деликатесов и полуфабрикатов, много было йогуртов, творожков, детского кефира, фруктов. И сладости...В ванной — много дорогого детского шампуня, пены , игрушек , мягких , больших полотенец. Я составляла список, чувствуя, как во мне кипит праведный гнев: как можно быть таким беспомощным? Есть же интернет! Спроси у мам, или рядом с ним только...
Затем я обнаружила в холодильнике курицу и решила сварить суп. Поля сказала, что любит котлеты и пюре. Все дети это любят, значит приготовлю и это, когда купим телятину или куриную грудку на фарш. Глеб, к моему удивлению, вертелся под ногами.
— Чем помочь? — спросил он, загромождая собой всё пространство у плиты.
— Можете… раскатать тесто для лапши, — с вызовом сказала я, указывая на готовое тесто и скалку. Пусть попробует.
Он взял скалку, и его огромные, покрытые татуировками (отвратительными, надо сказать, какими-то угрюмыми узорами) руки с неожиданной аккуратностью принялись раскатывать пласт. Мышцы на его предплечьях и плечах играли под кожей, и я против воли отметила, что выглядят они… впечатляюще. Сильно. Ему бы дрова рубить, а не детей воспитывать. Хотя… женщины, наверное, сходят с ума от такого брутала. У него, наверняка, нет отбоя от «подруг». Эта мысль почему-то вызвала во мне раздражение.
- Ника! Твой мозг поймал вирус! Срочно включи систему защиты и проверь срок антивирусной программы!- отдала команду сама себе.
— Что, психологи не одобряют тату? — его голос прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнула . Я так засмотрелась на его руки, что не заметила, как он приблизился.
— Я просто считаю, что тело должно оставаться чистым холстом, — отчеканила я, отходя к плите.
— Холст? — он хмыкнул. — Мой холст уже исписан. И каждой строкой есть что рассказать. Вот эта, — он указал на цифры на костяшках пальцев, — напоминание о годах, которые лучше бы забыть. А эта, — ткнул в сложный узор на предплечье, скрытый рукавом, — обещание, которое я сдержал. Не всё так просто, Вероника Валентиновна. Как и в ваших учебниках по психологии.
Он сказал это без вызова, почти задумчиво. И в этот момент он показался не просто грубым мачо, а человеком с очень тяжёлой, тёмной историей. Это было пугающе. И от этого любопытство внутри меня сделало новый, опасный виток.