«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 61
Пространство перед глазами плывет и колеблется, теряя четкие границы, все погружается в какой-то страшный, густой, темно-алый туман, застилающий сознание панической пеленой. Звуки извне доносятся приглушенно, словно из-под толстого слоя воды.
– Что?! Что-то случилось с Дашей?! – почти кричу в микрофон, и мой собственный голос звучит в ушах чужим, истеричным, натянутым до предела.
Воронцов, кажется, немного шокирован моей незамедлительной и такой яростной реакцией. Но через долю секунды, будто щелкнув внутренним переключателем, берет себя в руки и спокойно, размеренно, даже нарочито доброжелательно говорит:
– Маша, успокойся. Ты чего так вдруг разволновалась? Во-первых, доброй ночи.
– Даша… – тяжело, прерывисто дышу в трубку, хватая ртом воздух, не в силах остановить нахлынувшую лавину эмоций. В висках стучит. – С ней всё хорошо? Да скажи же ты, наконец, прямо!
– Мария! Успокойся! С Дашей всё абсолютно нормально! – повышает Воронцов голос, и в его тоне появляется стальная, командирская нотка. Она действует на меня, словно ведро ледяной воды, выплеснутое с размаху в лицо. Мгновенно прихожу в себя, отшатываясь от собственной паники. Обстановка знакомой квартиры, освещенная мягким светом торшера, снова становится четкой и реальной, ужасный туман рассеивается. Хотя сердце по-прежнему бешено колотится в груди, выбивая лихорадочную, неистовую дробь. Его не так-то просто остановить, эту разбуженную адреналином тревогу.
– Да… – говорю растерянно и напугано, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. – А что… что тогда случилось? Что произошло-то?
– Маша, всё хорошо, – продолжает увещевать Матвей, снова возвращаясь к прежнему, почти мягкому тону. – Прекрати нервничать. Всё в полном порядке. Прости, я, наверное, слишком тебя побеспокоил своими звонками. Мне очень хотелось достучаться до тебя, а телефон был выключен. Это нервировало.
– Я… поставила его на авиарежим. Специально.
– Зачем? – его вопрос звучит не как допрос, а с искренним, оттененным легкой обидой, любопытством.
– У меня была на то очень веская причина, – отвечаю уклончиво, коротко, не хочу говорить правду. Не желаю сообщать, что была в ресторане с Володей, что мы там окончательно и бесповоротно расстались, и мне требовалось на некоторое время отгородиться от всего мира, чтобы выплакаться в тишине и осмыслить эту новую, пустую реальность.
– Ну, хорошо, – без малейшего намёка на возмущение или нажим говорит Воронцов, принимая мой отказ как данность. – Я тебе звоню потому, что Даша уже два часа подряд плачет… Непрерывно.
– Кто её обидел?! – вспыхиваю снова, инстинктивно сжимая пальцы в кулак. – Ты?! Галина Михайловна?! Что вы там с ней сделали?!
– Маша! Тихо! – неожиданно рявкает (ну, или мне так кажется, но это пробивает даже через сотовую связь) Воронцов в трубку, и в его голосе столько жёсткой авторитарности, что я инстинктивно захлопываю рот. – Никто мою дочь не обижал. Ты меня слышишь? Никто. Она плачет, потому что очень хочет спать. Но не может, поскольку… Потому что…
– Да говори уже! – поторапливаю собеседника, впиваясь в телефон.
– … Она скучает по тебе! По тебе, Маша. Понимаешь?
На меня накатывает волна настоящего, чистого, обескураживающего счастья. Не придуманного, не показательного, а искреннего, идущего из самой глубины. Наверное, такое ощущение испытывают люди, – это физически, всем телом, – когда на них, продрогших до костей от сильного, пронизывающего морозного ветра, набрасывают тяжелую, пахнущую снегом и домашним теплом шубу. Помню, однажды папа так сделал, когда я слишком долго гуляла во дворе зимой, увлекшись лепкой снежной бабы. Вернулась с синими губами и вся тряслась, не в силах остановиться. Тогда он, не говоря ни слова, достал из старого шкафа свой потертый овчинный тулуп (не знаю, зачем хранит его до сих пор, сентиментальный наверное) и бережно, с отеческой нежностью, укутал в него, а потом усадил к себе на колени и обнял. Теперь вместо того тулупа – простые, такие нужные слова Матвея. Они обволакивают тем же спасительным теплом.
– И что мне делать? – спрашиваю вкрадчиво, уже почти зная ответ и боясь его.
– Приезжай к нам, пожалуйста. Я не могу ей ничего объяснить. Я… – голос человека, привыкшего повелевать тысячами других жизней и оперировать миллиардами, звучит непривычно растерянно, почти беспомощно, – не знаю, что мне делать. Она не слушает ничего. Мы уже и так ее уговаривали, и эдак, но она ни в какую.
Я молчу, подбирая слова, пытаясь собрать мысли в кучу, пока эта сладкая волна тепла не отхлынула, обнажив берег здравого смысла.
– Может, стоило попросить Галину Михайловну остаться с ней рядом на ночь? Она же рядом, в гостевом флигеле.
– Но она гувернантка, а не няня, – чуть резче, чем обычно, отвечает Воронцов, будто эта мысль ему уже приходила и была отвергнута. – И к тому же Даша все равно ведет себя по-прежнему, даже рядом с ней.
Что ж, звучит вполне логично. Если бы не одно огромное, решающее «НО».
– Прости, конечно, Матвей, – начинаю вкрадчиво, чувствуя, как внутри загорается маленький, но упрямый огонек упрямства и желание расставить все точки над «и». – А я, по-твоему, няня?
Настал черёд олигарха упорно, молча думать над моим простым, но одновременно каверзным вопросом. Слышно лишь его ровное дыхание в трубку. Интересно, что он мне ответит? Работу няни с проживанием и соцпакетом предложит? Контракт вышлет по электронной почте? Попросит оформить ИП или самозанятость?
– Ну… может быть, ты… согласишься ей стать? На время? – осторожно, пробуя почву, спрашивает Воронцов, и в его голосе нет ни капли иронии.
– Я? – переспрашиваю, чтобы выиграть секунду и скрыть замешательство.
– Ну не я же, – хмыкает в трубку Матвей. Получается у него не слишком весело, скорее устало.
– Очень смешно, – поддеваю Воронцова, чтобы он понял: не время теперь для двусмысленных шуток. Я хочу услышать от него… Господи, да сама не знаю, что именно! Объяснений? Извинений? Мне кажется, он не совсем понимает, что предлагает.
– Маша, я тебя очень прошу: приезжай. Просто приезжай сейчас. Помоги с Дашей. Поговори с ней, успокой. А там… мы что-нибудь придумаем, обсудим, – говорит Матвей, и в его голосе снова появляется та самая, знакомая по бизнесу, решимость. И прежде, чем я успеваю раскрыть рот, чтобы высказать все свои сомнения и «но», он мягко, но неотвратимо прекращает разговор. – Ждем тебя как можно скорее.
«Ну, и как это понимать? Он мне что, приказы теперь отдавать будет? Или такие вот «просьбы», что подразумевают беспрекословное и немедленное исполнение? Так не годится. Совсем не годится. Я на такое не подписывалась!» – лихорадочно думаю, расхаживая по комнате, и в то же время ловлю себя на мысли, что уже автоматически, почти неосознанно, начинаю переодеваться. Разум протестует, а тело действует само. Ничего особенного: плотные колготки, старые удобные джинсы, мягкая футболка, объемный теплый свитер, зимние ботинки на толстой подошве, длинный шарфик, пухлая куртка, шапка, натянутая почти на глаза, и вязаные перчатки с оленями.
Когда оделась, стою посреди прихожей и смотрю на свое отражение в темном зеркале:
– Ну вот кто я после этого? Кто? Дурочка из переулочка, блин! Наивная простушка, которой достаточно пары ласковых слов про чужого ребенка, чтобы забыть все принципы! Стоило олигарху поманить пальцем, как сразу кинулась в ночь собираться. Даже условий не обговорила! Не спросила, зачем я вообще нужна, если есть целый штат прислуги. И это с человеком, который всё в этой жизни – отношения, чувства, даже жалость – привык раскладывать по полочкам и измерять по своему единственному лекалу, название которому – холодная выгода. И где в этой его формуле место для меня? А моя выгода, моя безопасность, наконец, в чём заключается?
Ни на один вопрос я не могу найти ответа. Единственное, что приходит в голову, это набрать Воронцова и почти недовольно буркнуть в трубку:
– Если я сейчас поеду к вам на такси, это займет как минимум часа два. Если на общественном транспорте, то еще дольше. До вас пешком идти очень далеко. Лучше пришли за мной машину.
– Прости, Маша, что сразу не подумал. Да, конечно, я так сейчас и сделаю. Когда водитель будет возле твоего дома, он тебе позвонит.
Чтобы не вспотеть от жары, стоя в верхней одежде в квартире, я медленно снимаю ее, но не вешаю, а просто складываю на табурет. Затем начинаю думать о том, что меня ожидает в доме Воронцова. Хожу туда-сюда по комнате, а сама себя ловлю на мысли о том, что очень хочу поскорее увидеться с Дашей. В этих размышлениях проходит минут сорок, наконец раздается звонок на телефон, и чужой мужской голос сообщает, что он прибыл по приказу Матвея Леонидовича и ожидает меня внизу.
Быстро натягиваю вещи и спускаюсь вниз на лифте. Противный внутренний голос пытается читать мне нотации, но я заглушаю его. Словно магнитом тянет на улицу, поскорее оказаться в машине. Сама себя не узнаю! Как зачарованная, будто на невидимой ниточке. «Так где моя выгода в этой истории?» – пытаюсь в последний раз настроить себя на сухой, деловой лад, перебрать варианты материальных благ. Не получается. Мысль разваливается, едва успев сложиться. Чувство щемящей, нежной грусти – так сильно, до физической боли, хочу увидеть Дашу! – пересиливает все доводы холодного рационального мышления и разбивает их вдребезги.
Потому еду вниз, затем поспешно скольжу мимо почтовых ящиков, буквально выбегаю на улицу, толкая тяжелую дверь подъезда плечом. Холодный, колючий, январский воздух окутывает плотным покрывалом, заставляя вздрогнуть.
Останавливаюсь на мгновение под фонарем, образующем в падающем снегу желтый конус света, и глубоко, медленно дышу, пытаясь поймать ритм, успокоить бешеный пульс. Поднимаю голову, закрываю глаза, подставляя лицо ночи. Ощущаю, как на разгоряченные веки и щеки опускаются легкие, тающие снежинки, оставляя прохладные, влажные точки. Становится чуточку спокойнее, мир будто замирает. Откуда-то из самой глубины души, из того потаенного уголка, где хранятся чистые чувства, приходит теплая, яркая радость, разливающаяся внутри: «Я сейчас увижу Дашуню! Обниму ее!» Настроение меняется от возбужденно-нервного, тревожного, на умиротворенное, почти счастливое. Я готова.
Вскоре к моему подъезду от края дома, бесшумно разрезая снежную пелену, подъезжает автомобиль представительского класса – черный, длинный, полированный до зеркального блеска «Мерседес». Понимаю: вот что Воронцов прислал за мной, приказав отвезти. Как в XIX веке за княгиней или барышней присылали запряженную тройкой карету или экипаж. Чувствую себя неожиданной аристократкой. Не могу сдержать легкую улыбку и иду вперед, по уже подметенной дорожке. Навстречу мне выходит водитель, одетый в строгий, идеально сидящий деловой костюм и пальто. Его лицо непроницаемо-вежливо.
– Доброй ночи, Мария Павловна, – говорит он мне почтительным, ровным голосом и открывает массивную дверь, придерживая ее рукой в кожаной перчатке.
Как же приятно! Звучит так солидно, так… уважительно. Я не привыкла к такому обращению.
– Здравствуйте, спасибо, – смущенно отвечаю и забираюсь в глубокий, теплый, пахнущий дорогой кожей и еле уловимым ароматом парфюма салон. Машина трогается беззвучно, будто плывет по снегу.
Вскоре мы останавливаемся перед уже знакомым мне особняком Воронцовых. Только прежде я видела его лишь мельком, через узор чугунных ворот, а теперь – вот он, возвышается прямо передо мной, величественный, выложенный из светлого, почти белого камня. Выглядит он не просто красивым, а сказочно-прекрасным в ночном освещении: мягкая, теплая подсветка сделана умело и со вкусом, она не слепит, а лишь ласково подчеркивает архитектурные особенности здания, играет на колоннах и лепнине.
Едва стоит мне выбраться из машины, поправляя шарф, как парадная дверь особняка распахивается, и с крыльца, небрежно накинув на плечи темный пуловер, спускается сам Воронцов. Да какое там «спускается»! Он почти бежит по ступенькам, и это зрелище – бальзам на мое смятенное сердце, подтверждение, что я не зря сюда мчалась. Ну надо же, как встречает могущественный олигарх простую, растерянную девушку из спального района! Хочется засмеяться от нелепости и волнения, только сдерживаюсь, прикусываю губу. Обидится ещё, этого только не хватало в и без того эмоциональный вечер.
– Добрый вечер, Маша, – говорит Матвей, чуть запыхавшись, и подает мне руку для помощи. А я в это время, хитрюшка такая, нарочно делаю все медленно, с некоторой театральностью, будто даю ему время рассмотреть меня, оценить свой порыв.
– Скорее, доброй ночи, – поправляю Воронцова, ощущая, как морозный воздух щиплет щёки и нос.
Поднимаюсь на ступеньку, чтобы быть с ним почти на одном уровне, но все равно смотрю снизу вверх. Его глаза в свете фонарей сверкают неподдельной, живой радостью, в них нет и тени привычной замкнутости или расчета.
– Это замечательно, что ты приехала, просто замечательно, – говорит Воронцов, и в его голосе звучит неприкрытое облегчение. Не отпуская моей руки, он берет меня под локоток, как драгоценную хрупкую вещь, и уверенно, но нежно ведет в дом, к распахнутой двери, из которой льется золотистый свет.
«Торжественное прибытие княгини Воронцовой в родовое гнездо», – думаю про себя слегка шутливо. Но внешне стараюсь сохранять серьезное, даже слегка отрешенное выражение лица, не позволяя улыбке прорваться. Вдруг Матвею это не понравится? Сочтет еще, что я иронизирую над его поведением, над этой внезапной, почти рыцарской галантностью. Не каждый день так себя ведут властители судеб, хозяева огромных финансовых империй. Особенно по отношению к девушкам, которые у них официально даже не работают и никаких контрактов не подписывали. Ситуация более чем двусмысленная.
Едва мы переступаем порог дома, и я не успеваю даже толком осмотреться, разглядеть интерьер холла, как с громким, пронзительным криком «Маша! Тётя Маша приехала!» на меня кидается, слетая с лестницы, маленькое, теплое тело в пижамке. Это Даша, вылетевшая откуда-то из полумрака второго этажа. Она буквально прыгает на меня, обхватывает руками за шею и ногами за талию, словно маленькая, цепкая обезьянка, крепко-крепко стискивает и утыкается мордашкой, вся раскрасневшаяся и взъерошенная, в мое плечо.
Часто-часто, прерывисто дышит, из-за чего у меня по коже пробегают мурашки короткими, частыми волнами. Я инстинктивно прижимаю ее к себе, глажу по голове, по спинке, крепко держа обеими руками, чувствуя, как вся ее фигурка мелко дрожит. В горле встает тугой, горячий ком. Думаю только об одном: как бы не расплакаться самой – это окончательно расстроит и без того взволнованную девочку.
– Ну, как ты тут, малышка моя? – спрашиваю ее шепотом прямо в тоненькое ушко, уткнувшись носом в ее пахнущие ромашковым шампунем волосы.
– Я не могу уснуть, тётя Маша, – слышу в ответ тихий, жалобный голосок, полный искреннего страха. – Я очень-очень боюсь, что опять придет та тётя, страшная, и заберет меня с собой. Увезет далеко и потом бросит на морозе!
Сразу понимаю: Даша говорит об Анжеле, о своей «няне», чей образ в сознании ребенка уже наверняка смешался с образом злой колдуньи из сказки.
– Ничего, Дашуня, ничего, моя лапонька, родная, – тихо успокаиваю я, покачивая ее на руках. – Всё будет хорошо. Я сейчас здесь. Останусь с тобой, и ты обязательно уснешь, я тебе обещаю.
– Насовсем останешься? – тут же спрашивает девочка, отрываясь и обращая ко мне свое заплаканное и серьезное личико. В ее огромных, темных, как у отца, глазах столько беззащитной надежды и мольбы, что я внутренне теряюсь, не зная, что ответить.
– Посмотрим, как получится, – честно, не обещая невозможного, отвечаю я. И в этот момент поднимаю взгляд на Матвея. Он стоит в стороне, прислонившись к мраморной колонне, и просто смотрит на нас, и улыбается такой мягкой, умиротворенной улыбкой. Вижу: он в эту секунду совершенно, абсолютно счастлив. Это написано на всем его облике – в расслабленных плечах, в светящемся взгляде. Никогда его таким не видела. Неужели мой простой приезд, наше с Дашей объятие, способно довести этого всегда собранного, жесткого человека до такого безмятежного, чудесного состояния? В голове не укладывается, не верится.
– Где твоя комната, зайка? – спрашиваю Дашу, оглядываясь. Я внутри этого дома впервые, все здесь ново, огромно и немного пугающе.
– На втором этаже, – говорит девочка, обвивая мою шею руками еще крепче, будто боится, что я ее поставлю.
– А куда идти-то? Покажи.
– Вон туда, – показывает она ладошкой в сторону широкой, устремленной вверх лестницы с резными перилами.
«Можно?» – беззвучно спрашиваю я одним лишь взглядом у Матвея, ловя его глаза. Он продолжает улыбаться, и это выражение не сходит с его лица, а затем медленно, ободряюще кивает головой, давая разрешение. Мы с Дашей, все еще представляя из себя единое, сросшееся существо, начинаем подниматься по лестнице. Малышка время от времени указывает мне путь крошечным пальчиком, и я следую ее указаниям.
Оказываемся в ее комнате. Дверь открывается в очень милую, яркую, типично девичью светёлку. Полным-полно больших и маленьких мягких игрушек, рассевшихся на полках, кровати и в кресле-мешке. Мебель – розовая с белой изящной окантовкой, из натурального дерева. На полу лежит большой, пушистый, бежевый ковер с точным, словно живым, изображением Винни-Пуха и Пятачка. Обои украшены персонажами добрых старых мультфильмов. Тот, кто разрабатывал дизайн этой комнаты, явно подошел к своей работе не только с креативом, но и с большой любовью, стремясь создать идеальный детский мир. Но в этой идеальной картинке чувствовалась какая-то стерильная завершенность, словно в музее. Не хватало небрежности, следов настоящей, кипящей детской жизни – скомканных на скорую руку рисунков, забытой под кроватью куклы, случайно уроненной книжки.
Я укладываю Дашу на кровать. Рядом крутится, едва слышно шурша, светильник. Он бросает на стены и потолок маленькие лучики, которые превращаются в звёздочки. Очень красиво: кажется, будто вокруг Млечный путь.
Девочка укладывается, я спрашиваю:
– Может, книжку тебе почитать? Помнишь, ту, про Волшебника?
– Да, – радостно отвечает Даша.
Усаживаюсь рядом, достаю смартфон, открываю книжку и начинаю читать.
«Заяц, поняв, сколько на него ответственности свалилось, да какая честь ему большая оказана, грудь выпятил колесом и обвел всех серьёзным взглядом. Мол, попробуйте только теперь на меня кто-нибудь лапу поднять или морду оскалить, даже просто зарычать. Тотчас Тигру пожалуюсь! И тогда вам несладко придется!
На том порешили и разошлись. Но прежде, чтобы никто не придумал забраться в дом Волшебника и по глупости сожрать какое-нибудь магическое зелье, Тигр приказал Медведю охранять дом чародея от чужих поползновений. Единственный, кому теперь было разрешено пройти внутрь, стал Заяц.
Когда все разбрелись по своим животным делам, новоиспеченный сыщик остался с Зайчихой на поляне вдвоём. Конечно, ему от неё крепко досталось. Убедившись, что ни одно ухо не слышит и не видит чужой глаз, она обругала мужа самыми нехорошими словами, которые только знала. Но в этой книжке мы их писать не будем, а скажем только, что гневная речь Зайчихи свелась к следующему: такого олуха во всём Сказочном лесу ещё поискать. Мол, будь ты Заяц поумнее, то придумал бы, как отказаться от опасного задания…»
– Тетя Маша, – перебила меня маленькая слушательница. – А кто такой олух?
– У этого слова, милое, очень древнее происхождение. Когда-то, много лет назад, оно означало лодыря, лежебоку, который любит валяться и ничего не делать. Но с некоторых пор слово «олух» стало означать «глупого человека».
Даша довольно кивнула, давая понять, что я могу продолжать.
«– Но поскольку ты круглый балбес, – сказала дальше Зайчиха, – то теперь тебе одному и мучиться за всех. И ещё неизвестно, чем всё это дело кончится для тебя! Ты бы лучше о нас подумал! – она неожиданно всхлипнула и, утирая слёзы лапкой, ушла домой. Заяц было хотел пойти за ней, чтобы успокоить, но супруга, не поворачиваясь, показала ему сжатую в кулак лапку, и сыщик понял, что в таком состоянии ее лучше не трогать.
Он остался на поляне один. Погрустил немного. Потом воспрял духом, поскольку всегда был оптимистом. Почесал лапой затылок и глубоко задумался. Стало ему жуть как интересно: кто же все-таки слопал Волшебника? Недолго думая, он пошел в сторону избушки старого чародея, решив собственными глазами всё там как следует осмотреть, обнюхать, при необходимости потрогать. «Возможно, – думал Заяц, – это поможет мне сделать какой-то вывод. Ну или хотя бы подскажет, куда мог подеваться наш драгоценный хранитель леса».
Смотрю на Дашу и вижу: маленькое чудо опять не дослушало книжку. И сладко спит, посапывая. Невольно задаюсь вопросом: неужели Воронцов сам не мог догадаться до этого? Сел бы рядом с дочкой, почитал ей книжку, рассказал бы сказку, и она бы уснула. И тут у меня возникает мысль о том, что он наверняка мог так поступить, но решил, что будет лучше все-таки меня позвать. По душе разлилось приятное тепло. Как говорил Винни Пух, это «ж-ж-ж» неспроста.