«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 60
Чтобы разорвать этот порочный, давящий на виски круг мыслей, я вдруг резко, почти грубо, прерываю плавные, самовлюблённые рассуждения Володи о будущем, которое он выстраивает, как детский конструктор, не спрашивая моего мнения, – и спрашиваю, просто чтобы сменить тему на что-то нейтральное, бытовое, безопасное:
– Как у тебя вообще дела на работе? Уже вызывали с праздников? Вроде бы ещё выходные.
Вопрос повисает в воздухе, внезапно прервав фонтан его красноречия. Он на секунду замирает, а потом лицо моего визави озаряется новой, куда более искренней улыбкой. Это его территория, трибуна и любимое поле для фантазий на тему перспективного будущего.
– Да, вызывали, представляешь… – и от этого слова он сразу оживает, расправляет плечи в дорогом пиджаке, и дальше следует не просто рассказ, а подробный, отточенный, выверенный как балансовый отчёт, минут на двадцать, захватывающий (исключительно для него) монолог.
Я слышу о том, как после новогоднего корпоратива, в атмосфере дорогого алкоголя и развязанных галстуков, он сумел – «совершенно случайно, сам не ожидал» – блестяще проявить себя перед важным начальством, как ловко закрепился на новом, стратегическом уровне, и вот уже, дескать, подписан, лежит на столе у «генерала», приказ о его новом назначении, и какие головокружительные, почти неприличные перспективы в связи с этим открываются.
Покорно слушаю, уставившись в тёмно-бордовую гладь вина в своём бокале. Пейзаж за словами Володи чёток и скучен: мощная новая машина кожаным салоном и шикарной акустикой; просторная квартира со свободной планировкой в престижном районе, взятая в ипотеку на тридцать лет – клетка, но золотая. Он говорит о квадратных метрах, лошадиных силах, проценте по ипотечному кредиту. Его голос – ровный, уверенный гул, фоновая музыка успеха. И лишь в самом конце этого длинного, тщательно составленного каталога персональных мечтаний и триумфальных достижений, будто вспомнив о необходимости поставить галочку в графе «романтика», звучит отрепетированное: «…и ещё мы с тобой обязательно, вот увидишь, поедем в отпуск в Таиланд, на самые лучшие пляжи».
Бросает эту фразу легко, небрежно, как чаевые официанту. Слушаю и чувствую, как где-то под рёбрами рождается пузырь истерического смеха, но он лопается, не дойдя до губ, оставляя после себя горький осадок. «Знал бы ты, Володя, что я за эти две безумные, рваные на клочки недели дважды побывала в спящей под дождём Великобритании и даже мельком, на долгой, тоскливой пересадке, в футуристичном, неоновом Китае, так вряд ли бы предлагал мне такую мелочь, как пакетный тур в Пхукет, как какую-то высшую награду, венец всех желаний», – думаю я, но моё лицо – совершенная маска внимания, лишь брови слегка приподняты в такт его словам, губы сжаты в вежливую, застывшую улыбку.
Внутри же, под этой маской, клубится и растёт невыносимое, почти физическое, сжимающее горло желание уйти. Просто встать, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по полу, и выйти на холодный, колкий зимний воздух. Мне кажется, я уже слышу этот хруст снега под подошвами, вижу пар изо рта.
Не получается у Володи достучаться до моего сердца – оно, захлопнувшись однажды с таким грохотом, что, казалось, звенели стёкла, теперь лишь глухо, утробно отзывается эхом на его слова, будто он говорит в пустой цистерне. Тот первый, робкий и ностальгический порыв, вызванный призраком старых, выцветших, тёплых воспоминаний, окончательно прошёл, растаял, как мимолётный узор на заиндевевшем стекле от дыхания, оставив после себя лишь сырое, неприятное пятно.
Мне становится ужасно тоскливо, до зевоты скучно. Эта скука – густая, как сироп, она замедляет время, делает движения вязкими. И только я, по своей глупой, врождённой, интеллигентской манере, не могу отыскать в голове достойного, не обидного, социально приемлемого повода, чтобы разорвать этот ритуал прямо сейчас. Даже есть расхотелось начисто, во рту – вкус горечи, а мы даже первое блюдо ещё не получили. Ресторан фешенебельный, готовят тут и дорого, и, как на зло, очень долго, с претензией на высокое кулинарное искусство, где каждое движение повара – движение опытного дирижёра, руководящего огромным оркестром. Да только вот такая музыка мне сегодня не по душе.
– Маша, ты меня сегодня совсем не слушаешь, – произносит Володя вкрадчиво-обиженным голосом, наклоняясь ко мне через стол, и я ловлю лёгкое, дорогое облако парфюма, знакомое и теперь раздражающее. Его взгляд пытается поймать мой, но я упорно смотрю на скатерть.
– Да? Что? А, прости, немного задумалась, – вздрагиваю я, возвращаясь в натянутую, искусственную реальность белых тарелок и приглушённого света.
– Так ты согласна? – в его глазах зажигается знакомый, настойчивый, требовательный огонёк, который когда-то заставлял моё сердце биться чаще, а теперь лишь вызывает лёгкую тошноту. В этом взгляде – уверенность в заранее известном ответе.
– Повтори, пожалуйста, я не расслышала, – говорю приглушённо, потому что действительно пропустила суть вопроса, улетев мыслями в тишину своей квартиры, к мольберту с незаконченным этюдом под названием «Воронцовы».
– Предлагаю… после такого чудесного ужина поехать в отель, в тот самый, на набережной, помнишь? – с затаённой, плохо скрываемой надеждой говорит Володя, проводя пальцем по краю бокала, и стекло издаёт тонкий, печальный звон. – Возьмём номер с видом на город, выпьем шампанского с фруктами, и потом… Вспомним, как нам было хорошо и спокойно вдвоём. Без всяких посторонних, без этих твоих вечных перелётов и странностей.
«Отель», – мысленно повторяю я, и на душе опускается тяжёлый, сырой, покрытый тиной камень абсолютной, безысходной грусти. Все последние дни я только и делала, что перемещалась, как тень, из одного стерильного, безликого номера в другой, почти идентичный: те же нейтральные тона, тот же мини-бар с одинаково дорогими напитками, те же пластиковые ключи-карты. Они все, даже самые роскошные, с хрустальными люстрами и ваннами размером с бассейн, надоели до смерти, до лёгкой, подкатывающей тошноты при виде застеленной постели.
Не хочу больше мять чужие, безликие простыни, дышать кондиционированным, мёртвым воздухом, в котором нет ни пылинки, ни истории. Я отчаянно, до боли в груди, желаю в свою собственную уютную кровать, в тишину маленькой квартирки, где так приятно пахнет гелем для стирки.
– Ну что, поедем? Ведь скучали же друг по другу, я-то точно, – настаивает Володя, и его голос звучит как последний, решающий аргумент в заранее выигранном споре. Он кладёт свою тёплую, широкую ладонь поверх моей холодной, безжизненно лежащей на столе руки, пытаясь заключить её в свой уверенный, властный захват, будто хочет приковать меня к этому месту, снова сделать частью своей жизни.
Я замираю на секунду, чувствуя это знакомое, но теперь глубоко чужое, почти враждебное прикосновение. Его кожа кажется слишком горячей, захват – плотным. Потом, очень медленно и аккуратно, но с ледяной, недвусмысленной решимостью, я высвобождаю свою кисть, движение похоже на то, как избавляются от чего-то липкого, назойливого и совершенно ненужного, что пристало к одежде. Моя рука, выскользнув, словно обретает жизнь, и я убираю её с бархата скатерти на колени, чтобы нельзя было просто дотянуться. Между нами повисает тишина, более красноречивая, чем любые слова.
– Прости, сегодня не получится. Я обещала Кате увидеться после нашего ужина, – говорю без вызова, глядя куда-то мимо плеча Володи, на мерцающую в полумраке стойку бара, где бокалы висят, словно хрустальные груши. Голос мой звучит плоско, как отчеканенная монета, безо всякой эмоциональный интонации.
– Сегодня? Но, Маша, сейчас же почти ночь, и ты только со мной ужинаешь, – разочарованно, с лёгким, хорошо отрепетированным упрёком говорит Володя, его бровь недоумённо приподнимается, образуя на лбу знакомую, почти театральную складку. В голосе – недоумение человека, чей сценарий дал сбой на самом простом, прописанном действии.
– Да, я знаю. Но мы с ней давно, по-настоящему не виделись, и мне очень нужно с ней поговорить. Мы ещё раньше, до твоего звонка, договорились, – звучит моё объяснение ровно и безапелляционно, как приговор. Я не вру – мне правда смертельно необходимо сейчас услышать не просто голос подруги, а её трезвый, пусть и циничный до хрипоты, совет, смех, который порой режет как стекло, но всегда обеззараживает душевные раны, потому что Катя умеет говорить правду в глаза и высмеивать недостатки, когда это необходимо. Мне нужна реальность, а не этот музей восковых фигур мадам Тюссо.
– Что ж… – растерянно, почти сбито с толку, произносит Володя, отодвигая бокал так, что он задевает нож, и раздаётся тонкий, режущий нерв скрежет. Видно, как его челюсть слегка напрягается. Такой поворот – простая, бытовая женская договорённость – явно не входил в тщательно продуманную, монолитную архитектуру его плана примирения. Это был мелкий, незаметный кирпичик, который теперь угрожает обрушить всю постройку.
Но потом, сделав над собой почти физическое усилие, он выпрямляется в кресле, откашливается, и пытается вернуть ускользающую, как мокрая верёвка, нить разговора, натягивая на лицо новую, понимающую, немного снисходительную улыбку старшего:
– Послушай, а как там вообще эта твоя девочка… как же её… Наташка, что ли? – произносит он с такой наигранной, ленивой задумчивостью, будто пытается вспомнить имя второстепенного персонажа из давно просмотренного сериала.
– Даша. Её зовут Даша, – поправляю ледяным тоном, и в этот миг на душе становится не просто грустно, а физически противно, будто проглотила комок холодной, жирной глины. Словно кто-то неосторожно, с грязных, уличных сапог, занёс в только что убранную, вымытую до скрипа комнату комья мёрзлой земли, да ещё и растоптал их о ковёр. И это – о моей девочке. В голове мелькает рациональная, примиряющая мысль: «Володя ведь не обязан помнить, как её зовут. У него своя жизнь, заботы». Но следом, перекрывая всё, яростно вспыхивает, обжигая изнутри: «Нет, чёрт возьми, обязан!» Знает же всю историю с самого первого дня, с той минуты, когда я, трясясь от страха и беспомощности, позвонила ему среди ночи! Я же вывалила на него тогда всю боль, все страхи, искала в нём опору, поддержку, пусть даже молчаливую!
– Ах, да, конечно, Даша, – кивает он, поймав наконец мой взгляд, и в его глазах мелькает что-то вроде досады на собственную оплошность, а не на боль, которую причинил.
– Ну, спасибо, что спросил, – говорю, делая голос нарочито жёстким, стальным, лишённым всех обертонов, чтобы скрыть подкатывающую к горлу дрожь и тошнотворную пульсацию в висках. Как он мог? Как посмел забыть о ней? О чём угодно болтал тут целых полчаса – о карьере, машинах, кредитах, отпусках, – а о ребёнке, ради которого я на самом деле рисковала не чем-то абстрактным, а своей безопасностью, своим душевным покоем, даже, в каком-то смысле, жизнью, – даже не вспомнил сразу! Она для него – просто «эта девочка», неприятный, затянувшийся эпизод из моей жизни, досадная помеха на пути к нашему «светлому будущему».
– Маша, не обижайся, пожалуйста, – уловив, наконец, леденящую, молчаливую бурю моего настроения, испуганно, почти виновато говорит Володя, и в его голосе впервые за весь вечер проскальзывает неуверенность. – Я просто… закрутился, понимаешь? Работа, переживания из-за нас… Ты же знаешь, как я беспокоился.
– Ты, милый мой, просто больше всего на свете, искренне и глубоко, увлечён самим собой, – медленно, отчётливо, разделяя слова как удары маленького, точного молоточка, произношу я, переходя в наступление. Моя врождённая, интеллигентная, всегда стремившаяся к компромиссу натура вопит изнутри, прося остановиться, не усугублять, сохранить лицо и приличия, не делать сцену. Но у паровоза, несущегося под откос, сломались все тормоза, и он теперь летит вниз с крутого пригорода, набирая дикую, освобождающую скорость, и остановить его уже не может ничто, даже собственный страх. – Целых две недели я не спала ночами, стараясь вернуть Дашу в её семью, в законное, единственное место, где ей хорошо. Мне пришлось увидеть и услышать очень много такого, о чём даже в самом страшном сне не могла подумать, я оказалась под настоящими пулями, Володя! – от этих моих слов, вырвавшихся сдавленным шёпотом, но полных такой дикой конкретики, мой визави резко бледнеет, его зрачки расширяются, поглощая карий цвет радужки, делая взгляд пустым и испуганным. Но мне уже нет дела до его шока и удобной, гладкой картины мира, в которой я – лишь красивое дополнение. – А ты в это самое удобное время сидел здесь, в тепле и уюте, и с упоением думал о своём личном благополучии. Придумывал себе новую тачку, присматривал квартиру с видом, а потом, ненароком вспомнив обо мне, решил, что я обязательно, как верная, преданная собачка, должна составить тебе приятную компанию в Таиланде, в качестве награды за моё долготерпение. Но знаешь, милый, меня больше всего возмутило и ранило даже не это. Ты за весь вечер ни разу, ни единым словом, ни одним искренним вопросом, не поинтересовался, что я делала все эти дни. Как жила, с кем была, куда ездила, что чувствовала, чего боялась. Для тебя эти две недели – просто пауза, неприятный пробел, который нужно поскорее заполнить старым, проверенным содержанием. Ты спрашиваешь, как там Даша? Она прекрасно. Мне удалось-таки найти её отца и вернуть ему. И я от всей души надеюсь, что у них теперь всё будет хорошо. Хотя ты, конечно, этого не поймёшь.
– Маша, ну чего ты так завелась, раздула из мухи слона? – старается примирить, умаслить меня Володя, делая ставку на снисхождение, на мужское «успокойся, дорогая». Он делает движение, как бы желая снова коснуться моей руки, но останавливается, видя, как я отдёрнула кисть. – Ну да, забыл немного об этой девочке, бывает. Так я же хотел как лучше! Чтобы ты увидела: ради тебя, нашего будущего, мне ничего не жалко, я готов на всё!
– Звучит до смешного нелепо и жалко, – холодно, почти академично парирую я, и мои слова падают между нами, как осколки льда. – Давай разберём твоё громкое «на всё». Машина? Тебе. Квартира? Тебе. Повышение по службе и блестящие перспективы? Тоже тебе, любимому. И в довесок – отпуск в твоём желанном Таиланде и быстрый, удобный секс в гостинице, во время которых я буду чувствовать себя дешёвой содержанкой, награждённой за послушание и терпение. А мне что в этом светлом, выстроенном тобой будущем? Букет алых роз, который завянет через три дня, оставив лишь горстку сухих лепестков и чувство опустошения? Знаешь, Володя, – голос мой вдруг становится тихим, усталым, но абсолютно ясным, – мне сейчас от тебя не нужно ровным счётом ничего. Ничего материального, да и, как выясняется, ничего душевного ты дать не можешь. И это – самое страшное открытие этого вечера.
Я резко встаю, заставляя ножки стула неприятно скрипнуть по паркету. Беру со стола лишь смартфон, снимаю сумочку со спинки. Роскошный букет алых, уже кажущихся искусственными роз остаётся лежать на белоснежной скатерти, ярким, немым укором.
– Я наивно думала, что у нас ещё что-то может получиться, – говорю уже спокойнее, но в этой тишине каждое слово звучит как приговор. – Думала, ты за время, пока мы не общались, будешь говорить мне не про тачки и недвижимость с развлечениями, а про свои настоящие чувства. Расскажешь, как на самом деле страдал от одиночества, как переживал. Как любишь меня, как скучаешь по нам, по простой совместной жизни. Но тебе, я теперь вижу со всей ясностью, всё это было и есть глубоко по барабану. Ты меня, Владимир, так и не понял за те два года, что мы были вместе. И это очень плохо.
Я делаю паузу, потому что к нашему столику, нарушая напряжённую тишину, подходит официант с большим подносом. Он дежурно-вежливо улыбается и начинает расставлять тарелки с изысканными закусками, которые теперь выглядят как насмешка. Потом, почувствовав атмосферу, торопливо удаляется.
– Вот, – произношу почти шёпотом, глядя на эту ненужную теперь еду. – И заказ принесли. Наслаждайся в одиночестве.
Поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Пока говорила, накрутила себе нервы до такого предела, что внутри всё трясётся мелкой, неудержимой дрожью, а в глазах стоит колючий туман. С трудом сдержалась, чтобы не выкрикнуть какие-нибудь последние, унизительные грубости, а так отчаянно хотелось сорвать на него всю накопившуюся боль, разочарование и усталость!
Едва я вышла на холодный, продуваемый морозным ветром проспект, как слёзы, сдерживаемые с таким трудом, хлынули сами собой, горячие и горькие. Я почти бегу прочь, спотыкаясь на неровном, мокром от растаявшего снега и соли тротуаре, стараясь не упасть, не потерять последние остатки достоинства. Только губы предательски дрожат, сводит подбородок, а холодные, солёные капли текут по лицу, смешиваясь с морозной влагой в воздухе и оставляя на щеках ледяные дорожки.
Почему-то, проходя эти сто метров, где-то в глубине, в самой примитивной части сознания, теплилась глупая надежда, что Володя бросит всё и бросится за мной следом. Что услышу за спиной его быстрые шаги по насту, оклик, почувствую руку на плече. Не произошло. Вместо этого слышался лишь хруст снега, свист ветра в оголённых ветвях и приглушённый гул города. Видимо, он и впрямь остался в ресторане, чтобы съесть принесённое официантом – стейк средней прожарки, может быть, или это изысканное первое блюдо, которого мы так и не дождались. Мысль об этом была одновременно унизительной и освобождающей: его мир, с правилами и аппетитами, восстановился мгновенно, стоило мне оттуда уйти.
Прохожу ещё метров сто, упираясь подбородком в воротник, и телефон в кармане коротко и сухо вибрирует. Останавливаюсь под фонарём, его жёлтый свет льётся на снег неровным, грязноватым пятном. Достаю. Сообщение. От Володи. «Между нами всё кончено», – написал он. Никаких знаков препинания, кроме этой финальной точки. Просто констатация факта, как служебная записка.
Я стою и несколько минут думаю, что ответить. Дыхание замирает, но не от боли, а от странной, леденящей ясности. Сначала, как волна жара, накатывает дикое, примитивное желание отправить «Да пошёл ты». Чтобы пробить эту броню самодовольства хоть на секунду. Затем – холодный, рациональный вариант: «Согласна!» Отрезать, поставить свою точку, быть сильной. Потом приходит усталое, циничное – «Да». Словно всё это было не более чем его капризом, которому я безразлична. И последний, самый абсурдный вариант, что приходит в голову – смайлик. Самый обычный, жёлтый, без эмоций. Просто чтобы свести всю эту многолетнюю историю к пикселям на экране.
В итоге, после долгой паузы, когда пальцы почти закоченели на морозе, я отправляю точку. Одну-единственную, чёрную, и больше ничего. Это не слово, не эмоция. Знак пунктуации, который в данном случае – самый красноречивый символ завершения. Тишина после последнего аккорда. Символ, в котором растворяется всё, что было.
Возвращаюсь домой. В подъезде пахнет старостью, щами и котами. Мне жутко тоскливо. Нет, вовсе не из-за Володи. Хотя и это – не повод для веселья, скорее горький осадок от потерянного времени. Но настоящая, глубокая, выворачивающая печаль – в игрушках, оставшихся от Даши. Они лежат на кровати, как немые свидетели: плюшевый заяц, книжка-раскладушка, кукольный домик. Я сажусь рядом и глажу их, безмолвных, прижимаю к лицу, зажмурив глаза, в тщетной надежде ощутить, поймать запах её волос. Он есть, только слабый очень, призрачный, как эхо. Я купила девочке ромашковый шампунь в аптеке у вокзала, и тоненькие, нежные ниточки этого простого, чистого аромата ещё застряли в плюше. На подушке, если зарыться в неё лицом, они становятся чуть сильнее, но это уже скорее память обоняния, чем реальный запах.
В этой тишине я понимаю, как мне одиноко без неё. Не просто скучно или грустно – а пусто, как будто вырезали кусок души, и на его месте теперь зияет холодная, ветреная дыра. Я срослась с девочкой сердцем за эти безумные дни, жизнь без неё теперь кажется абсолютно бессмысленной, плоской, как газетный лист.
То есть да, я молодая, у меня «всё впереди». Так мама скажет, если ей позвонить сейчас и начать реветь в трубку в надежде на утешение. И оно будет, мамочка мне станет говорить правильные, тёплые слова из своего бесконечного запаса материнской мудрости, а я буду кивать, утирая слёзы рукавом, и чувствовать себя на двадцать лет моложе. Но это же ничего не решает! Эти слова не заполнят пустоту, не вернут тёплый комочек, прижавшийся ко мне во сне.
Понимаю, что страшно, буквально до физической, спазмирующей боли под ложечкой, хочу увидеть Дашу. И… Матвея. Признаюсь себе в этом с трудом. Ну ладно, ему-то я не нужна, это ясно. У него своя, налаженная, серьёзная жизнь, а я в ней появилась только на несколько дней, как сквозняк, как случайный попутчик. Выполнила задачу, помогла, и должна остаться в прошлом, в лучшем случае – в памяти как «та странная девушка».
По крайней мере, никаких намёков, даже самых робких, на совместное будущее он мне не давал. А я не люблю, не умею, да и не хочу, презираю саму мысль – напрашиваться. Но, Господи, как же хочу оказаться теперь с ними рядом! Не в роли спасительницы или гостя, а просто – быть там, где они. Где пахнет Дашиным шампунем и парфюмом Воронцова, где есть общее, пусть и тяжёлое, прошлое, а впереди тихие, мирные вечера.
Когда мне становится совсем тошно от этой тоски, в такие часы я обычно начинаю убираться. Это действует как медитация: монотонные движения успокаивают, а видимый результат – чистота – придаёт иллюзию смысла и контроля над существованием. Беру ведро, старую, мягкую тряпку. Наливаю горячей воды, добавляю жидкость с нотками хвои. И начинаю методично вытирать всюду пыль. А чтобы не думать о Воронцовых, о пустоте, включаю музыку на смартфоне. Она транслируется на блютуз-наушники, которые глушат мир. Так все звуки снаружи – скрип лифта, шум ветра за окнами – пропадают окончательно. Остаётся только ритм и моё дыхание.
Драю сначала комнату, с остервенением. Забираюсь в самые дальние, пыльные углы, куда обычно тряпкой не достаю по лени. Но теперь я хочу, чтобы времени потратить побольше и устать посильнее, до состояния ваты в ногах и пустоты в голове. Это, по идее, должно обеспечить мне крепкий, беспамятный сон. Потом перехожу на кухню, вымываю каждую тарелку, даже чистую, протираю фасады шкафов. Прихожая, полки, зеркало. Ванная – в последнюю очередь, как кульминация очищения.
Так проходят почти два часа, и теперь я стою посреди идеально чистой, протёртой до блеска квартиры, уставшая и теоретически должна быть довольной собой. Жилище в идеальном, стерильном порядке, но вся беда в другом. Ни сна, ни желанной усталости. Наоборот, внутри – лихорадочная, тревожная энергия. Хочется ещё что-то сделать. Куда-то пойти, с кем-то поговорить – по-настоящему, не о погоде.
Смотрю на часы: половина первого ночи. Поздно уже. Даже Кате звонить, чтобы поделиться новостью о расставании с Володей (она будет так злорадно торжествовать!), уже поздно. Наверняка подруга сейчас развлекается с каким-нибудь новым кавалером в баре. В голове, от нечего делать, рождается шальная, ядовитая мысль: что, если они теперь, она и мой бывший, встретятся как-нибудь и закрутят роман? Будет забавно и нелепо. То есть не совсем, конечно, забавно, а скорее мерзко и предсказуемо. «Какая чушь!» – мысленно отмахиваюсь, но образ уже засел.
В голове между тем продолжает играть музыка. Это Elunia с композицией «Borderlines». Я нашла эту девушку в недрах интернета, её хрупкий, эфирный голос поверх мрачноватых электронных битов. Слушаю уже в сотый раз, наверное. Музыка заполняет пространство черепа, не давая думать.
«Пум-пум-пум!» – раздаётся в наушниках навязчивым, назойливым сигналом. Батарея почти разряжена. Старенькие стали, пора новые покупать. Снимаю их, и тишина наваливается сразу, густая, физическая. Беру телефон, чтобы выключить приложение, через которое слушаю музыку. Смотрю на экран и замираю: когда я успела включить «авиарежим»? Иконка самолётика безмятежно светится в углу. Наверное, инстинктивно, сразу после того сообщения от Володи. Чтобы отрезать все мосты, чтобы никто не смог ни дозвониться, ни прислать новое сообщение, чтобы побыть в полной, контролируемой тишине.
Пальцем, который вдруг стал непослушным, сдвигаю ползунок, включая обычный режим. И сразу же, будто сорвавшись с цепи, экран начинает бешено мигать, сыпаться горохом уведомлений: «Этот абонент звонил вам 17 раз». Последний звонок – 23:48. «Сколько-сколько?!» – проносится в голове тупая мысль, пока я в ужасе пытаюсь разглядеть, чей номер. В глазах плывёт от усталости и адреналина. Спам? Но спамеры, маньяки-телефонщики обычно так много не звонят, им тоже хочется спать. Тогда кто?! Сердце начинает биться где-то в горле, гулко и тяжело.
Пальцы дрожат. Я набираю этот номер, уже почти не надеясь. Он берёт трубку почти мгновенно.
– Маша! Ну наконец-то откликнулась! – слышу я знакомый до боли голос. Это Матвей Воронцов. Он звучит не как обычно – сдержанно, слегка устало. Он звучит срывно, хрипло от волнения, в нём слышится такое облегчение, что у меня перехватывает дыхание.
И моё несчастное, одинокое сердце, только что сжатое в ледяной комок тоски, вспыхивает, как реактивный двигатель на старте космического полигона – ослепительно, неконтролируемо, срываясь с места в неизвестность. Вся усталость, тоска и порядок квартиры – всё это рушится в одно мгновение под натиском этого голоса.