«Ябеда-корябеда, солёный огурец! Сахаром посыпана, никто тебя не ест!»
Как же я злилась на Светку, на свою противную сестру-малявку!
Если вчерашний день был похож на яркую, шуршащую конфетную обертку – солнечный, брызжущий смехом и ледяной озерной водой, то сегодняшний оказался серой, смятой бумажкой.
Я всё-таки получила от мамы наказание. Самое несправедливое, какое только можно придумать в разгар лета. Не сиди дома, не читай книгу, не гоняй с мальчишками в «войнушку» – а иди… полоть грядки. Унизительно, скучно и жарко.
Виновница всего этого безобразия сидела напротив меня за завтраком и с самым невинным, ангельским видом лопала манную кашу, оставляя на краю тарелки нелюбимые комочки. Моя родная, на два года младшая, сестра Светка. Прирожденная ябеда и, вообще, козявка.
Именно она, увидев вчера нашу мокрую, довольную и слегка позеленевшую от тины банду, возвращающуюся с озера, с притворным ужасом в глазах побежала сдавать нас с потрохами маме. Мол, Оля купалась на Сельповском озере, а там воронки, глубоко. А еще она чуть не утонула, я сама видела!
Я пыталась оправдаться, лепетала, что ничего страшного не было, и что Ритка меня за волосы вытащила, но мои слова прозвучали как полное признание вины. Папа только тяжело вздохнул, а мама вынесла безжалостный вердикт:
– Раз не слушаешься меня, будешь не на озере с подружками, а на грядках прохлаждаться. Бабе Наде помогать. Хватит бездельничать, школа закончилась, отдохнули и хватит. И Света с тобой
Светка тут же всплеснула руками, изобразив на лице крайнее недоумение: «Я-то при чем?! Я же не купалась!» Но мамин приговор, как указ президиума Верховного Совета, обсуждению и апелляции не подлежал.
Так мы и брели по пыльной, раскаленной деревенской улице, как два ссыльных каторжника. Я – впереди, с гордым и глубоко оскорбленным видом, волоча ноги и пиная песок. Светка – сзади, на почтительной дистанции, шмыгая носом и бормоча себе под нос что-то бесконечно укоризненное про «Олькины дурости» и «несправедливость».
Бабушкин дом, обычно такой приветливый, сегодня встретил нас молчаливым, но понятным сочувствием. Из открытой настежь форточки несло неповторимым, родным ароматом – печеной картошки в мундире и свежего, с хрустящей корочкой, хлеба. Бабушка как раз вынимала из недр русской печи чугунки. Деда Михаила мы застали на крыльце, он щурился на слепящее солнце и с привычной, почти ритуальной тщательностью набивал свою вечную самокрутку с махоркой.
– А, внучки прибыли на исправительные работы! – поприветствовал он нас, и в его голосе сквозила едва уловимая усмешка. – Проходите, не задерживайтесь, бригадир вас уже заждался.
Баба Надя вышла на крыльцо следом, вытирая о фартук сильные, исчерченные мелкими морщинками и царапинами руки. Она была моим главным Учителем в жизни, и не только потому, что когда-то учила меня буквам и цифрам. Она учила меня всему на свете: как прясть на старинной прялке шерсть, как вязать носки и стричь из старых, тряпок «ремки» для лоскутных ковриков. Ее руки, всегда в движении, не знали праздности. Даже сейчас, глядя на нас строго, по-учительски испытующе, она не могла скрыть доброй, теплой улыбки, прятавшейся в лучистых морщинках у глаз.
– Ну что, русалки, поплавали вчера всласть? – спросила она, и в ее голосе не было ни капли укора, только легкая, понимающая ирония. – Отдохнули, теперь займемся земледелием. Оля, ты старшая, будешь полоть морковку. Она только взошла, смотри в оба, не выдерни с сорняками. Света – у тебя лук, его проще. И давайте, девочки, без фокусов. Я каждый корешок, каждую грядочку проверю после вас.
Мы получили по старой, эмалированной, местами облупившейся мисочке для сорняков и были отправлены на полигон. Бабушкин огород был для меня целой вселенной. Он утопал в цветах: весной тяжелые, пышные пионы, похожие на розовые фарфоровые блюдца; осенью стройные, гордые свечки малиновых и желтых гладиолусов; пестрые, кудрявые астры. А сам огород был ее опытной, экспериментальной станцией. Здесь росли гигантские, в папину ладонь, мясистые помидоры «Бычье сердце» без всякой теплицы, от которых соседи сходили с ума от зависти. И, конечно, наша, детская, суверенная зона – целая плантация душистой клубники и длинные-предлинные грядки сладкого гороха.
Но в тот день эти прекрасные огородные владения бабушки казались мне сибирской каторгой. Я уселась на корточки перед бесконечной грядкой моркови. Солнце нещадно припекало спину сквозь ситцевую рубашку, комары звенели над ухом назойливым, сводящим с ума хором, а противные, живучие травинки лебеды и пырея лезли и лезли из рыхлой земли, будто дразня. Я с остервенением выдирала их, представляя, что это волосы злой колдуньи, которая превратила меня в садового раба, или, что это щупальца вчерашнего водяного монстра, перебравшегося на сушу.
Рядом, на соседней грядке пыхтела Светка. Она работала медленно, брезгливо морщась и тщательно отряхивая пальцы от каждой прилипшей песчинки.
– Из-за тебя одной теперь обе страдаем, – шипела я, с силой выдергивая очередной пырей с белым, сочным корнем. – Ябеда корябеда. Предатель.
– А ты не нарушай! – парировала Светка, аккуратно поддевая тоненький росточек сурепки. – Мама же строго-настрого сказала, нельзя купаться до июля, вода холодная и опасно!
– А ты не ябедничай! Предательница и подлиза! – не унималась я, чувствуя, как гнев придает сил моим рукам. – Вот вырасту, выйду замуж за летчика-испытателя, он меня на своем самолете в город увезет, в большую квартиру, а ты тут одна в деревне останешься, с грядками!
– Фу-ты, ну-ты, палки гнуты! – фыркнула Светка, задирая нос. – А мой муж будет директором самого большого магазина! И я буду каждый день есть шоколадные конфеты прямо целыми коробками! И тебе не дам!
Мы замолчали, погруженные на время в сладкие, спасительные мечты о конфетном, безнадзорном и справедливом будущем. Работа, как ни странно, от этих грез пошла быстрее и даже стала чуть менее ненавистной. Моя морковка постепенно очищалась от сорняков, и ровные метелки стали выглядеть опрятно, почти гордо. Я даже начала получать какое-то странное удовлетворение, глядя на заполненную до краев сорной травой мисочку – вот он, наглядный результат, побежденные враги.
Чтобы окончательно не сойти с ума от однообразия, я стала разглядывать бабушкин дом, виднеющийся из-за яблонь. Он был для меня не просто домом, а волшебной многослойной книгой, в которой можно было читать целые истории, разглядывая каждую щелочку и каждую вещь.
С крыльца нужно пройти в дом в сени – прохладные, полутемные. Тут, на самодельных колышках, хранилась рабочая обувь – грубые сапоги деда, бабушкины боты, наши сандалии. Слева от сеней вход в застекленную со всех сторон веранду. Летом там на раскладушках ночевали гости, которых у бабушки всегда было видимо-невидимо.
Из сеней попадаешь прямиком на кухню, где царицей и кормилицей стояла большая русская печь с лежанкой. В ее темном, таинственном нутре постоянно что-то варилось, томилось, пеклось. На кухне всегда царил рабоче-деловой беспорядок: у стен стояли ведра с принесенной водой, чугунки с распаренным для кур и поросят кормом. Рядом с печкой, как солдаты, стояли три ухвата разного размера и длинная узкая деревянная лопата для посадки и выемки хлеба. Напротив печки гордо расположился буфет. В нем царил четкий порядок: сверху за стеклянными дверцами стояли тонкие тарелки с золотой каемочкой, хрустальные рюмки, вазочки. Снизу за деревянными створками хранились мешочки с крупой, мукой, банки с вареньем.
Моя любимая комната была «зал». Здесь продолжался массив печи, и на ее широкой, теплой лежанке мы со Светкой частенько спали зимой, зарывшись в грубоватые байковые одеяла. А над печкой, под самым потолком, тянулись полати. На них, в полотняных мешочках бабушка хранила парёнки из моркови и свеклы, сушеные грибы, душистые ягоды и травы для чая. Там же, в ожидании своей очереди, лежали овечья шерсть, клубки ниток и всякая рукодельная всячина.
Я задумалась, и не заметила, как к нам подошла баба Надя.
– Олюшка, Светуля, идите, передохните, умаялись, поди? – раздался над нами спокойный голос бабушки.
Мы с облегчением отставили мисочки. Ноги затекли, в пятках щипались кусучие червячки от долгого сидения на корточках. Бабушка подозвала нас к краю клубничной грядки, где алели, подставляя бока солнцу, первые спелые ягоды.
– Вот, заработали свою первую летнюю ягоду, – сказала она, и в голосе ее зазвучала настоящая, неподдельная гордость. – Собирайте по горсточке, только аккуратно, не помните.
Мы сидели прямо на теплой, прогретой дорожке между грядок, и закидывали в рот теплую, душистую, тающую во рту клубнику. Светка даже перестала хмуриться и бурчать.
А бабушка тем временем накрыла стол на веранде – на тарелке дымились стопкой блинчики, пахло молоком и клубничным вареньем.
– Идите, мои труженицы, обедать! – скомандовала она ласково.
Мы ели так, словно нас не кормили сто лет. Блинчики, тонкие, почти прозрачные, таяли во рту. Даже Светка, обычно привереда в еде, уплетала за обе щеки, обмакивая блины в варенье.
– Бабуль, а мы хорошо справились? – спросила я, ожидая похвалы.
– Для первого раза – сойдет, – внешне строго сказала бабушка, но глаза ее, ясные и светлые, открыто смеялись. – После обеда – свободны. Идите, играйте. Только смотри, Олька, чтобы я тебя сегодня на озере или в котловане не видела!
Я встрепенулась, и серый, бумажный день вдруг снова стал цветным, полным надежд! До вечера еще целая вечность! Сколько всего успеть можно!
– Ура-а-а! – выдохнула я, и это было счастье.
– И я с вами! – тут же запищала Светка, делая свое самое жалобное, «обиженное» лицо.
Я посмотрела на ее физиономию, вымазанную в варенье. Чувство обиды переполнило меня.
– Нет уж, ябеда, – резко заявила я, отодвигая тарелку. – Ты сдала нас – иди к своим грядкам, доделывай. Труд, как известно, облагораживает. А мы без тебя играть пойдем.
И, не слушая причитания сестры, я соскочила со скамьи и побежала с веранды в ослепительный, пьянящий свободой день. Впереди были долгие часы приключений, а вредную Светку-ябеду с собой брать никто не собирался. Пусть знает, пусть запомнит раз и навсегда: ябедничать – последнее, самое подлое дело.
Я выскочила за калитку, и солнце, еще недавно мучительное и злое, вдруг стало просто теплым и ласковым. Надо было собрать девчонок. Я помчалась к себе на улицу Мира, и сердце забилось радостно и сильно — не от бега, а от предвкушения. Наша улица была особенным миром. Ее застроили не так давно, сюда переехало много молодых семей с детьми. Улица гудела, как гигантский детсадовский улей. Когда бы ты ни вышел за порог — утром, после обеда или под вечер, — ты всегда находил компанию для игр.
А играть мы любили и умели. Игры сменяли друг друга, как кадры в любимом мультфильме. Были игры на движение, где нужно было носиться до седьмого пота, пока легкие не начинали гореть. «Двенадцать палочек», «Чижик», «Штандер-стоп».
Были и «тихие» игры, для минут передышки или когда взрослые грозились «помнить о тишине»: «Глухой телефон», «Колечко», «Города».
Чаще всего нам не требовалось ничего, кроме того, что валялось под ногами. Палка — это и меч, и ружье, и бита. Жестяная банка — цель, «бомба», «сейф». Веревка — это и «резиночка», и конская упряжь, и лиана для Тарзана. Наш мир был полон превращений.
Но был один предмет, появление которого на улице вызывало всеобщий трепет — мяч. Обычный, резиновый, прыгучий мяч. Он ценился на вес золота. Потому что это сразу — «Вышибалы» или «Съедобное-несъедобное». И, конечно, бесконечный дворовый футбол, в который играли на любом пятачке, используя в качестве ворот два кирпича или брошенные куртки. В футбол ввязывались все — и малыши, и подростки, и иногда даже отцы, возвращавшиеся с работы. Мяч объединял всех.
И вот, обдумывая все эти игры, я уже подбегала к дому Наташки, который был нашим негласным штабом. Я думала - во что играть сегодня? День еще длинный, жаркий, полный возможностей. И тут из-за угла показались подружки. У них были такие же озабоченные и счастливые лица — лица людей, у которых впереди целый свободный вечер.
— Олька! Освободилась! — крикнула Наташка.
— Ура! — подхватила Оксанка. — Давай во что-нибудь сыграем! Только не в «молчанку»!
Обсудив все варианты мы, как это часто бывало, пришли к самому притягательному и рискованному решению: пойти играть в прятки в Старую Церковь.
Она стояла в самом центре села, на пригорке, и была нашей местной Атлантидой, затонувшим кораблем с призраками и сокровищами. Каждый уважающий себя ребенок считал своим священным долгом туда забраться. А точнее — на то, что осталось от колокольни. Подъем на неё был обрядом посвящения. Кирпичная лестница внутри давно обрушилась, и приходилось, как заправским скалолазам, цепляться за выступы в древней, осыпающейся стене, рискуя сорваться с высоты третьего этажа. Страх сжимал горло, пальцы скользили по трухлявому кирпичу, но назад пути не было — только вверх, на плоскую, заросшую бурьяном крышу, откуда открывался вид на все село, на зависть оставшимся внизу «слабакам». Обратно уже можно было спуститься по веревке, которую старшаки привязали, чтобы никто на спуске не сорвался.
Родители, конечно, нас за игры в старой церкви нещадно ругали, но это только подогревало азарт. Церковь проверяла нас на храбрость, и мы упорно ее проходили.
Сама церковь была крепкой, несмотря на разрушения. Ее кирпичные стены, толстенные, даже с выбоинами и зияющими дырами, стояли нерушимо. Прабабушка Фёкла — мама бабы Нади, уже слепая, но зоркая внутренним зрением, говорила, что когда строили эту церковь, в раствор между кирпичами добавляли яйца. «На каждую кладку по корзине, — шептала она своим тихим, беззубым ртом. — Оттого она и стоит, как скала. Соль, известь, да куриное яичко — это ж прочнее всякого цемента».
И добавляла, грозно качая головой: «А в шестидесятые безбожники взрывать ее хотели. Динамит подложили. Взорвали — а она только тряхнулась, как пес, блох сбросить, да кирпичей несколько уронила. Не взяла ее сила антихристова. Потому что сила-то тут небесная была заложена». И затем, понизив голос до шепота, сообщала самое жуткое: все, кто участвовал в том разрушении, один за одним, как по списку, померли. Кто под трактор попал, кто от странной болезни скоропостижной скончался, кто в пьяной драке ножом заколот был. «Проклятие, — заключала она. — Так Бог наказал осквернителей».
А еще ходила легенда, что между некоторыми кирпичами при строительстве люди закладывали монетки — «на счастье», «на память», «на здоровье». Мы этому, конечно, верили. И, замирая от страха и азарта, колупали ножами и гвоздями каменую кладку в надежде найти заветный пятак из царских времен. И одновременно побаивались, что Бог, если Он есть, рассердится на нас за это мародерство. Вера у нас была странная, выборочная: в проклятие — верили, в наказание за порчу стен — верили, а вот в самого Бога… как-то не очень. Но на всякий случай старались не шуметь внутри.
Прабабушка Фёкла, узнав о наших походах, качала головой и шептала: «Негоже, детки, там играть. Место это особенное, хоть и оскверненное. Не для баловства оно». Но кто ее слушал? Старая церковь была для нас идеальным полигоном для приключений: с бесчисленными углами, полуразрушенными перегородками, темными закутками и отличной акустикой, превращавшей тихий шепот в зловещее эхо.
Именно для «войнушки» или жутких пряток она подходила лучше всего.
В тот день компания собралась побольше: мы с Наташкой, Оксанкой и Риткой, плюс её два брата-первоклассника, Вовка и Петька, которые везде совали свой нос, и сосед, Ромка. Он и предложил: «Давайте в прятки. Только территория — вся церковь и двор вокруг. И лезть на колокольню нельзя — это вне игры!».
Считалочка «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…» указала на водящего — им выпал Петька, младшенький. Он зажмурился, прильнул лбом к шершавому, теплому кирпичу стены и начал громко отсчитывать: «…ДЕСЯТЬ, ДЕВЯТЬ, ВОСЕМЬ…! Я ИДУ ИСКАТЬ! КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ — Я НЕ ВИНОВАТ!»
Мы разлетелись, как стая испуганных воробьев. Я метнулась не наружу, в заросли крапивы и лопухов, а внутрь церкви, в самую гущу развалин. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень. Воздух внутри был особый — прохладный, сыроватый, пахнущий прелой травой, глиной и чем-то древним, затхлым. Лучи солнца, пробиваясь сквозь дыры в куполе и пустые глазницы окон, рисовали на полу и стенах таинственные золотые пятна.
Я протиснулась в узкий лаз, образовавшийся между обвалившейся частью стены. Это была моя заветная «нора» — тесная, но надежная. Отсюда был отличный обзор на центральное пространство, но саму меня, затаившуюся в темноте, было не видно. Я присела на корточки, стараясь дышать тише. Слышно было, как Петька топает снаружи, покрикивая: «Выходи-выходи, я тебя ви-и-жу!» — явная уловка.
И тут мой взгляд, привыкший к полумраку, упал на землю прямо передо мной. В щели между двумя огромными, наполовину ушедшими в землю фундаментными блоками, что-то блеснуло. Неярко, не как стекло, а тускло, желтовато, но явно металлически. Сердце ёкнуло.
Я осторожно, стараясь не производить шума, просунула пальцы в холодную, сырую щель. Камень оброс мхом. Кончиками ногтей я нащупала краешек чего-то тонкого и круглого. Схватила и вытащила.
На моей ладони, покрытой пылью и землей, лежала монета. Но не обычная, советская, с колосьями или профилем Ленина. Она была больше, тяжелее. Я стерла с нее пальцем грязь. На одной стороне, под слабым лучом света, проступил грубовато отчеканенный профиль мужчины в каких-то лавровых венках или короне. Борода. По краю шла незнакомая, витиеватая надпись. На другой стороне — какой-то герб, двуглавый орел, как в книжках про царя.
Я замерла, забыв про игру, про Петьку, про всё. В ушах зазвучал тихий, но отчетливый голос бабушки Фёклы: «…закладывали монетки… проклятие… Бог накажет…»
Но рядом с голосом страха в голове вспыхнул другой, ликующий и жадный: КЛАД. ЦАРСКИЙ ЧЕРВОНЕЦ.
Я слышала это слово от взрослых.
Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук эхом отзовётся в сводах. Я судорожно сжала монету в кулаке, ощущая ее холодный, твердый рельеф. Все мысли смешались. Что делать? Показать всем? Сразу? А если отнимут? А если это правда проклятая монета, и со мной что-то случится? Но с другой стороны… Это же настоящее сокровище! На него можно… можно купить сто порций мороженого! Или велосипед! Нет, велосипед дороже… Но что-то очень важное!
В этот момент прямо над моим укрытием раздался торжествующий крик:
— Олька! Я тебя нашел! Выходи!
Петька, оказывается, подкрался с другой стороны. Я вздрогнула, сунула монету в глубокий карман шорт и, стараясь придать лицу обычное, слегка обиженное выражение «найденного», выползла из своей норы.
— Молодец, — буркнула я Петьке без особого энтузиазма.
Он был счастлив и не заметил моей странной отрешенности. Игра продолжилась, но я уже выпала из нее. Я ловила себя на том, что постоянно трогаю карман, проверяя, на месте ли твердый кружочек. Он будто обжигал мне бедро. Я машинально искала игроков, но мысли были там, в щели между камнями.
Когда игра закончилась (победила, кажется, Ритка, умудрившаяся просидеть все время в пустой бочке в дальнем углу), и мы, грязные, довольные, стали собираться по домам.
— Олька, ты чего такая тихая? — спросила Наташка. — Испугалась, что ли, в развалинах?
— Да нет, — отмахнулась я. — Просто… устала. От прополки.
Мы разошлись. Я почти бегом бросилась домой, в свою комнату, подальше от любопытных глаз. Только запершись, я вытащила монету и рассмотрела ее при свете лампы. Она была прекрасна в своей древности. Я не знала, что такое «червонец» на самом деле — золотой он или просто медный, но он был настоящий. Часть той суерской легенды.
А что, если их там целый клад? Если в каждой щели, под каждым камнем? Ведь бабушка не зря рассказывала! Может, не только монетки закладывали, может, кто-то из богатых прихожан прятал здесь свои сокровища во время революции? Мысли неслись вихрем.
Я спрятала монету в свой самый надежный тайник — старую конфетную коробку из-под «Птичьего молока», где лежали мои «сокровища»: красивый голубой камушек, перо птицы, переливающееся на солнце зеленым цветом, золотые обертки от конфет.
Лежа в постели, я не могла уснуть. Перед глазами стояли кирпичные стены, щели, темные углы. У меня заныли руки — от прополки ли, или от желания скорее взяться за нож и снова лезть в те щели, колупать, искать. Проклятие, про которое говорила бабушка Фёкла, казалось теперь не страшной сказкой, а досадной помехой, как запрет родителей на купание в озере. Но даже оно не могло заглушить жгучую, сладкую жажду поиска. Ведь нашла же я одну! Значит, могу найти и еще.
Снаружи, за окном, летняя ночь была тиха и полна звезд. А мне снились сны, в которых я откапывала целые сундуки, набитые золотыми червонцами с бородатыми царями, и бабушка Фёкла качала головой, а я, не слушая, смеялась и прятала сокровище в своем тайнике, чувствуя себя самой богатой, самой удачливой искательницей приключений на всем белом свете.
Продолжение следует...
Меня зовут Ольга Усачева - это 2 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь