РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
...Воздух на поле был густой от пыли, криков и тяжелого дыхания множества людей. Стонали не от боли, а от яростного напряжения сшибающиеся «стенки» — две шеренги мужиков и парней, бьющихся второй день подряд. То был не просто бой, а старая традиция, где выплескивалась удаль, а старые обиды находили выход в грубой силе.
Сердце Василя Михайлова колотилось не от страха, а от нетерпения.
Он не хотел просто толкаться в общей массе.
Он искал одного человека — Антипа Ермолаева. Тот стоял в другой шеренге, и его чёрный кудрявый чуб, залихватски выбивавшийся из-под шапки, мелькал то тут, то там. Василю нужно было добраться до него.
Причина была глубже, чем молодецкая удаль — оба они, и мощный, как дуб, Василь, и статный щеголь Антип, положили глаз на одну девушку, Яну Таранову, дочь уважаемого в округе Ермолая Тарана. И сегодня Василь поклялся себе проучить соперника.
На краю поля, сжиная поводья двух коней, стоял младший брат Василя, Евхим
. Ему тоже рвалось в бой, но старший строго-настрого велел сторожить жеребца — могучего Грома, который беспокойно перебирал ногами, чуя азарт хозяина.
В самой гуще давки раздавались хриплые выкрики, глухие шлепки ударов по телу, иногда — звонкий щелчок
. Кто-то, сплюнув на землю алую слюну с белым осколком, снова бросался в толчею.
Василь двигался сквозь неё, как таран.
Его широкие плечи раскачивались, и кулак, тяжёлый, как пест, прокладывал путь. Он отшвыривал нападающих, но взгляд его метаясь искал в толпе лишь одного.
И вот он увидел его.
Антип, ловко увернувшись от чужого удара, сам метко отхлестал противника по ребру. Он был быстр, точен и опасен.
— Эй, Михайлов! Ищешь меня? — вдруг раздался голос совсем близко.
Антип, улыбаясь кривой усмешкой, протиснулся к нему. Толпа невольно расступилась, образовав вокруг них небольшой круг.
— Как же, ждал не дождался, — сквозь зубы процедил Василь, сбрасывая с плеч потный зипун. — Пора нам с тобой разобраться.
— Разберёмся, — легко согласился Антип, и его холодные глаза блеснули. — Только вряд ли тебе понравится итог.
Они сошлись.
Это уже не было частью общей стычки. Это был их личный поединок.
Антип бил первым — резко, по касательной, стараясь найти слабое место.
Удар пришелся в плечо, отозвавшись глухой болью. Василь лишь крякнул, приняв его, и нанес свой — широкий, с размаху, из самой спины. Антип ловко присел, и кулак просвистел над его головой.
— Сила есть, ума не надо? — усмехнулся он, целясь в живот.
Василь поймал его руку на лету, сжал, чувствуя, как хрустнут кости в захвате. Антип вскрикнул от боли и вырвался, отпрыгнув назад. Дыхание у обоих стало хриплым, в глазах стоял тот же немой вопрос — о Яне, о злости, которая копилась месяцами.
— Сдавайся, — прохрипел Василь. — Уступи.
— Сам сдавайся, деревенщина, — выдохнул Антип, стиснув зубы.
И они снова бросились друг на друга. Теперь это была грубая, лишённая всякой хитрости работа.
Удары сыпались в корпус, в голову, по рукам, прикрывающим лицо.
Щёку Василя распороли до крови, и алая струйка залила ему один глаз.
В ушах стоял звон. Вдруг из глубин памяти всплыли слова, которые в детстве приговаривал дед, глядя на такие кулачные бои: «Не шуми, мать-дуброва... Ложись, сила, на правду мою...»
И эта «правда» — его право на девушку, на уважение — вспыхнула в нём с новой силой.
Он собрал последние силы, сделал обманный выпад влево и, когда Антип кинулся парировать, обрушил на него весь свой вес и всю ярость в одном коротком, сокрушительном ударе сверху.
— Получай! За всё!
Кулак угодил Антипу в ключицу. Тот ахнул, глаза его округлились от неожиданности и боли. Ноги подкосились, и он рухнул навзничь, подняв облако пыли.
Василь стоял над ним, тяжело дыша, пар валил от его разгоряченного тела.
Он поднял сжатый кулак, показывая и своим, и чужим, кто вышел победителем из этой схватки.
Но кричать «наша взяла!» не стал. Он просто смотрел на поверженного Антипа, а в душе не было ни радости, ни торжества. Была лишь пустота и горький осадок.
Повернувшись, он побрёл сквозь стихшую толпу к краю поля. Шаги его были тяжёлыми.
— Всё? — спросил Евхим, широко раскрыв глаза.
— Всё, — коротко бросил Василь, смахивая платком кровь со лба.
Он взял поводья у брата, вскочил в седло Грома и взглянул туда, где за дальним лесом должны были быть земли Тарановых.
Бой кончился. Но он знал — это не конец. Просто следующая битва будет другой. Конь под ним вздрогнул, почуяв неспокойствие хозяина.
...Оставив за спиной пыльное поле, братья двинулись к родному порогу.
Двор Михайловых встречал их привычным гулом и запахами.
У завозни сена хрюкала свинья с выводком, петух-горлан на насесте возвещал скорый вечер, а из хлева доносилось утробное мычание.
Едва переступили они высокий порог сеней, как дверь в горницу отворилась, и на фоне теплого света предстал отец – Евдоким Степанович.
Он стоял, опершись о косяк, и молча окидывал сыновей взглядом, что был острее иного слова.
– Отгуляли? – спросил он наконец, голосом низким, будто из-под земли.
– Отгуляли, тятя, – буркнул Василь, чувствуя, как под этим взглядом из победителя вновь превращается в провинившегося отрока.
– Кровищи-то на тебе, словно медведь в берлоге бурлил, – покачал головой отец, отходя к лавке. – Сперва умойся, с дороги. Потом и речь поведём.
В избе царила Прасковья Игнатьевна. Увидев старшего сына, она ахнула, смахнула руки в переднике.
– Господи помилуй, Васенька! Идёт же на тебя, словно на медведя! Евхимушка, жив-здоров? Воды сейчас, водицы… – засуетилась она, хватая ковш .
– Ничего, мам, царапина, – отмахнулся Василь, но позволил матери снять с себя разорванный армяк.
У печи, да как гремит заслонкой, будто гром небесный в избе, хозяйничала бабка Гликерия.
– Чую, пахнет пылью, да злобой неутолённой, – заговорила она, не оборачиваясь, поворачивая ухватом чугунок. – Земля кровь впитывает, а душу тошнит. Не к добру.
– Что уж ты, свекровушка, сглазу, – мягко остановила её Прасковья, подавая сыну мокрое полотенце.
– Не сглазу, сноха, а правду глаголю, – упрямо буркнула старуха. – Вон у него на лице написано: не бой кончился, а начался. Любовь да злоба – близнецы-братья, оба сожгут.
Василь, умываясь, стиснул зубы. Словно бабка в самую сокровенную думу заглянула. Себя не обманешь.
За столом, под образами, наливали щи. Отец разламывал каравай хлеба.
– Ну, говори, как там нынче? По-честному ли? – спросил Евдоким, отодвинув братину.
– По-честному, – отозвался Василь. – Стена крепка была. Ермолаевы держались.
– А ихний-то, щеголь? – не удержался Евхим, глаза горят. – Антип?
– Держится, – коротко бросил Василь, опуская ложку в миску.
– Держится, – повторил отец, прищурился. – Это я вижу. Не только на стене, а и в тебе держится. Парень с повадкой, слыл. Но спесь в нём, холопья спесь отцовская. Она, как ржа, душу точит. Ты его сегодня поборол?
– Свалил, – признался Василь.
– Но не повалил, – точно угадал Евдоким, отпивая квасу. – Гордыню не сшиб. Это труднее. Берегись его, сынок. Змея подколодная опасна не ядом, а изгибом.
– Да полно вам, отец, страху нагонять! – вступилась мать, подкладывая Василю гущи из чугунка. – Отъелся, отоспался – вся злоба и выйдет. Главное – цел, жив.
– Не в целости дело, Прасковья, – вздохнул Евдоким. – В спокойствии. А его в доме нашем нету. Чуешь, старина? – обратился он к бабке, что присела на коник у печи.
Бабка Гликерия молчала, глядя в потухающие угли.
– Молчок – знак, – наконец проронила она. – Птица перед бурей замолкает. И душа перед битвой… Битва-то не кулачная предстоит. Хуже.
Тишина повисла в горнице, нарушаемая только потрескиванием лучин в светце.
Василь отодвинул пустую миску. В этой тишине, в этом тепле, под низкими потолками, злоба и правда отступали, но таившаяся в сердце тревога, предчувствие бабки и трезвое слово отца висели в воздухе плотнее печного дыма.
Здесь, в отчем доме, он был защищён от кулаков, но беззащитен перед собственной судьбой. И все в этой горнице, от мала до велика, понимали это без слов.
Тишина в горнице длилась недолго. Наутро, едва первые петухи пропели, Евдоким Степанович растолкал сыновей.
– Солнце встаёт, а вы дрыхнете. На Мокрый луг едем, траву косить. Пока роса, она мягче, коса звенит иначе.
Спустя час они уже брели по проселочной дороге, запряженная кобыла везла на телеге точильный брус, косы и берестяные бураки с хлебом да солью.
Воздух был свеж, прозрачен, и только синяк под глазом у Василя да тяжесть в мышцах напоминали о вчерашнем.
Отец шел впереди, его широкая спина в потертой рубахе ритмично покачивалась.
Дорога шла мимо покосов Тарановых.
Василь невольно повернул голову, взгляд его унесся к видневшейся вдали усадьбе с крепким тесовым домом. Молчание между ними было плотным, насыщенным невысказанным.
– Красиво глядишь, – вдруг, не оборачиваясь, произнес Евдоким.
Голос его был ровный, без упрека. – Земля у них богатая, вид хороший.
Василь промолчал, чувствуя, как заходит разговор.
– Дом крепкий, – продолжал отец, будто рассуждал сам с собой. – И девка, слышно, работящая, статью красивая. Янушка… Все мужики в округе смотрят.
Он остановился, поправил лямку на плече и посмотрел на сына прямо. В его глазах была не злоба, а усталая мудрость.
– Смотреть-то можно, Васенька. Запрету нет. Да вот брать-то… Не по нашему полозу эта саночка.
– Что ж, я не мужик, что ли? – глухо вырвалось у Василя, и он тут же пожалел о вспышке.
– Мужик, да какой ещё! – отец хмыкнул.
– Сила есть, руки золотые, характер… Только не в том суть. Суть в корню. Их корень – знать, наш – земля паханая.
Ты думаешь, Ермолай Таранов дочку свою за простого косаря отдаст? В сказках это бывает.
А в жизни – нет. Поединком гордыню не сломить, а уж тем паче чужого отца не переубедить.
Будешь ты ей, как тот сокол ясный, в окно стучаться, а выйдет она замуж за ровню.
За того же Антипа, к примеру. И останешься ты с разбитым сердцем да на смех соседям. Нужно по себе девку выбирать, сынок. Чтоб не заглядываться, а в одну упряжку. Чтоб и в радости, и в горе – одно понятие было. А иначе – одна мука.
Они дошли до своего луга.
Трава стояла стеной, сочная, отяжелевшая от росы. Замолкли, наточили косы, и пошел мерный, гипнотический звук: взмах-свист, взмах-свист.
Сталь, разрезая влажные стебли, пела свою трудовую песню. Работала спина, горели плечи, а в голове у Василя гудели отцовские слова. Горькие, как полынь, и правдивые, как сама земля под ногами.
К полудню, когда солнце стало палить нещадно, к ним подкатила другая телега.
На ней, правя парой гнедых, был Михаил Ермолаев, отец Антипа. Мужик он был дородный, в кафтане, хоть и в поле, лицом красный, взгляд тяжелый и властный. Он остановился на меже, не слезая с повозки.
– Косите, не перекосите, – крикнул он через поле, и в голосе его не было привета.
Евдоким воткнул косу в землю, выпрямился, медленно вытер лоб.
– Косим, Михаил Петрович. Бог в помощь и тебе.
– Моя-то помощь всегда при мне, – небрежно ответил Ермолаев, свысока оглядывая их надел.
– А вот у тебя, Евдоким, сынок-то твой больно беспокойный нынче. Народу покалечил, моего Антипа чуть не угробил. Сустав у него теперь ходит туго.
– Кулачный бой – игра удали, – спокойно ответил отец. – Кто входит, тот и рискует. Врача позвать надо, мы заплатим.
– Не в деньгах дело! – отрезал Ермолаев, и голос его зазвенел сталью.
– Дело в почитании. Твой оборванец забыл, кто он, и кто мы. Он ещё и на Прохора дочку, слыхал я, глаз положил? На Яну? Да он ей в подпаски не годится!
Василь стиснул рукоять косы так, что пальцы побелели. Евхим замер рядом , от страха.
Евдоким сделал шаг вперед, к самой меже.
Он был ниже Ермолаева ростом, проще одет, но в его выпрямившейся осанке была такая внутренняя твердь, что напыщенный сосед на телеге слегка отклонился назад.
– Про дочку Прохора , мы не разговор ведём, это дело её, – голос Евдокима был тих, но каждое слово падало, как камень. – А про моего сына – это моё дело.
Он не оборванец. Он – моя кровь и мой труд.
И если твой Антип полез в драку, значит, был готов ответ получить.
– Он готов тебе и вашему всему гнезду ответ дать! – зашипел Ермолаев, наклоняясь.
– Слушай сюда, старообрядец. Убирай своего молодца. К тётке в город, в солдаты, куда хошь. Чтобы духу его здесь не было. Чтобы на дороге моей он мне не встречался и на девку не заглядывался. Не то… не сдобровать вашей семье. И клочок этот, – он презрительно махнул рукой в сторону их луга, – последним, что покосите. Понял?
Тишина повисла над полем, жаркая и звенящая.
Даже кузнечики смолкли. Евдоким смотрел в красное, разгневанное лицо соседа, и в его глазах не было ни страха, ни злобы. Была лишь холодная, бездонная решимость.
– Понял, – медленно сказал он. – Всё понял, Михаил Петрович. Угрозу твою. И спесь. А теперь с богом поезжай. Мешаешь нам дело делать. Трава , она, знаешь, поспевать не будет, пока мы словами перекидываемся.
Он повернулся спиной к ошеломленному Ермолаеву, взялся за рукоять косы и с новым, яростным усилием взмахнул ею. Свист стали прозвучал как вызов.
Ермолаев, багровея, что-то пробормотал, дернул вожжи и уехал, подпрыгивая на ухабах.
А на лугу у Михайловых снова запели три косы. Но песня эта теперь была иной – тяжелой, суровой, полной тревожного предчувствия бури, которая уже поднималась на горизонте, куда страшнее вчерашней кулачной.
На следующий день Евдоким Степанович, на рассвете, ни слова не сказав домашним, запряг ту самую кобылу в телегу.
Лицо его было словно вырублено из камня – ни тревоги, ни гнева, только холодная, непоколебимая решимость.
– В волость поеду, – коротко бросил он Прасковье, уже стоявшей у печи. – По делам. Без меня пусть на Малый луг едут, сено ворошить.
– Какие такие дела, отец? – озадаченно спросила жена, но он лишь махнул рукой, отсекая вопросы.
– Такие, какие есть. Недолго.
Дорога в волостное село была долгой. Евдоким ехал, укутанный в собственные мысли, плотные и мрачные, как осенние тучи.
Угроза Ермолаева висела в воздухе не пустым звуком.
Этот человек мог наслать и неправедный суд, и поджег, и нанять лихих людей, чтобы изувечили.
Силы были неравны. Защитить сына здесь, на месте, становилось почти невозможно.
Оставался один, испытанный веками путь для горячих голов и тех, кому нужно было исчезнуть, – запись в казачье сословие. На Дон, на Кубань. Далеко. Тяжело.
Но там своя правда, свои законы, и длинная рука местного богатея туда не достанет. Сердце отца обливалось кровью при этой мысли, но разум твердил: «Лучше живой далеко, чем мёртвый или изувеченный тут».
В волостном правлении его знали как человека основательного, и дело, подкрепленное серебряным рублём и суровыми, не терпящими возражений глазами, стало двигаться быстрее.
Василь же, ничего не ведая, вместе с Евхимом отправился на Малый луг. Работа спорилась молча.
Евхим то и дело поглядывал на брата. Тот работал с остервенением, будто выбивая из себя дурные мысли ударами граблей.
Но в минуты передышки взгляд его невольно ускользал к опушке леса, за которой лежали земли Тарановых.
– Братец, – не выдержал наконец Евхим, – брось ты это. Словно на раскалённые угли смотришь. Сожжёшь себя.
– Отстань, – мрачно буркнул Василь.
– Не отстану!
– Я сказал, отстань! – голос Василя прогремел, заставив Евхима отпрянуть.
После этого они не разговаривали. К полудню Василь, словно не в силах совладать с собой, бросил грабли.
– Воздуху не хватает. К ручью схожу, – соврал он и зашагал к лесу.
Он и правда пошёл к ручью, что бежал по глубокому оврагу, служившему естественной межей.
И там, у старого разлапистого ивана, он увидел её. Яна.
Она сидела на склоне, спустив ноги к воде, и плела венок из луговых цветов. Отогнав корову, она решила передохнуть в тени.
Увидев Василя, она не вскрикнула, лишь широко раскрыла глаза. В них мелькнул испуг, потом узнавание, и что-то ещё, быстро скрытое.
– Василий… – тихо выдохнула она.
Он замер, как вкопанный, забыв все слова на свете. Видел только её: соломенные волосы, выбившиеся из-под платка, веснушки на переносице, чистый, как этот ручей, взгляд.
– Яна… – глухо отозвался он. – Я… я не знал, что ты здесь.
– Я тоже, – она опустила глаза на незаконченный венок. Тишина повисла между ними, полная немого вопроса и невысказанного. – Тебя… твое лицо. Это вчера?
– Да, – он коснулся пальцами жёлто-синего синяка. – Это… ничего.
– Говорят, ты Антипа побил, – в её голосе не было ни осуждения, ни восторга. Была усталая грусть.
– Не побил. Свалил. Разное это, – жестко сказал Василь.
– Знаю, – она вздохнула. – Всё это… не нужно. Только зло от этого. Отец мой вчера как бешеный был.
Он сделал шаг вперёд.
– Яна… а ты? Ты что об этом думаешь?
Она подняла на него глаза, и в них он прочитал смятение, тоску и какую-то обречённость.
– Что я думаю? Думаю, что ручей течёт, куда ему положено. А мы… мы как эти листочки. Куда ветер, туда и нас. Мой ветер – воля отцова.
– А своя воля? – настойчиво, почти отчаянно спросил он.
– Какая у девки своя воля? – горько усмехнулась она. – Прощай, Василий. Не ходи сюда больше. И… и не дерись. Ради всего святого.
Она вскочила, словно испугавшись собственной откровенности, и, не оглядываясь, почти побежала вдоль ручья, оставив на траве недоплетённый венок.
Василь долго смотрел ей вслед, и камень на душе стал ещё тяжелее. Она его не отвергла. Она его… пожалéла. И это было в тысячу раз больнее.
Домой братья вернулись к вечеру. Евхим был мрачнее тучи, наблюдая за братом.
Василь двигался, не слыша обращённых к нему слов. Ужин проходил в тягостном молчании. Отец ещё не вернулся.
Прасковья, убрав со стола, села за прялку.
Бабка Гликерия, примостившись на своём конике у печи, молча раскачивалась, её старые кости поскрипывали.
– Неладно что-то, сноха, – нарушила тишину старуха, не открывая глаз. – Неладно в доме нашем. Дух тяжкий ходит.
– Это ты про Васю, свекровушка? – тихо спросила Прасковья, и голос её дрогнул. – Сердце моё за него изболелось. Словно неживой ходит.
– Не о живом-мёртвом речь, – качнула головой бабка.
– Речь о выборе. Стоит парень на распутье. Одна дорога – к погибели скорой, тут, под боком. Другая… другая – к разлуке долгой, к тоске, да к жизни чужой.
– Какой такой разлуке? – испугалась Прасковья, роняя веретено.
– Чует моё старое сердце, – таинственно и мрачно проговорила Гликерия.
– Евдоким неспроста пропал. Не по своим мелким делам поехал. Ищет он для сына пути иные. Чтоб жив был. А живучесть… она порой дорогой цены стоит.
– Нет, только не это! – всхлипнула Прасковья, прижав к лицу угол фартука. – Не отсылать его одного, в солдаты, что ли, в казаки…
– А ты как думала? – открыла, наконец, глаза бабка, и в них горел холодный, прозорливый огонёк. – Чтоб здесь его сгубили? Чтоб на твоих руках скончался? Лучше пусть там, далеко, живёт. Корни наши крепки, вспомянет нас. А этот Ермолаев… его зло здесь останется, и мы с ним как-нибудь управимся. Вместе.
В этот момент тихо скрипнула дверь, и на пороге появился Евхим.
Он слышал последние слова. Лицо его, обычно такое открытое, было искажено внутренней борьбой.
– Бабушка… мама… – прошептал он. – Я… я не хочу, чтобы брат погибал. Ни здесь, ни там. Но вижу я – без Яны он словно свеча тает. Как же быть-то?
– Никак, – сурово сказала бабка. – Сердечная рана либо заживёт на чужой стороне, либо убьёт здесь. Выбирает теперь отец. И выбрал уже, почём зря. Примите. Судьба.
В избе воцарилась тишина, густая и скорбная, нарушаемая лишь треском поленьев да тихим плачем Прасковьи.
За стенами дома сгущались сумерки, принося с собой неясную, но неминуемую беду. Решение уже было в пути, возвращаясь с отцом из волости, и ничто не могло его остановить.
. Продолжение следует.....
Глава 2