Умирая, отец сказал нам с сестрой только одно: «Дачу не продавайте. Пусть будет общим домом». Он купил этот участок с щитовым домиком тридцать лет назад, и всё наше детское лето пахло там смородиной и краской от вечного ремонта.
После его смерти дача досталась нам в равных долях. Ирина, моя старшая сестра, вздохнула: «Одни хлопоты. Продать бы». Но я не мог. Для меня это был не актив, а продолжение отца. Место, где он учил меня забивать гвозди и ловить карасей.
Первые два года мы пользовались ею как есть: приезжали на шашлыки, ночевали в спальниках, потому что печка дымила, а электричество было слабым. Потом я женился. Жена, Аня, сказала: «Дима, я хочу привозить сюда нашего сына. Но здесь невозможно жить». И я решил вложиться. Я честно позвонил Ирине:
— Ира, я хочу сделать ремонт. За свой счёт. Ты не против?
— Конечно! — обрадовалась она. — Молодец! Сделаешь — будем чаще приезжать.
Я вложил в дачу всё: деньги, отпуска, силы. 500 тысяч — это новый сруб поверх старого, проводка, септик, окна. Я не считал каждую копейку, это было дело души. Ирина приезжала раз в месяц, восхищалась: «Какой ты молодец! Совсем другой дом!». Она привозила друзей, хвасталась: «Вот, брат обустроил!». Я был рад, что наше общее место стало по-настоящему жилым.
Проблема назрела тихо, как грибок в подполе. Сначала Ирина начала «забывать» вносить свою половину за налоги и электричество. Потом попросила ключ для подруги, которая «хочет пожить недельку». Я вежливо отказал: «Извини, это не арендное жильё». В её глазах мелькнула искра обиды.
А потом грянул её развод. Ирина осталась с двумя детьми и съёмной квартирой. И взгляд её на дачу изменился кардинально. Из «памяти об отце» она превратилась в «несправедливо распределённый актив».
— Мы должны продать, — заявила она как-то вечером, без предисловий. — Мне нужны деньги. Дети растут.
У меня похолодело внутри.
— Продать? Папа завещал не продавать. И потом, я же вложил сюда полмиллиона!
— Вот именно! — вспыхнула она. — Ты вложил, чтобы сделать её СВОЕЙ! Ты её отстроил под себя, я здесь чувствую себя гостьей! Ты меня вытеснил! Если не хочешь продавать — верни мне мою долю. Половину от вложенных тобой денег и мою часть за долю в даче. Тогда дача будет полностью твоей, и делай что хочешь.
Логика была чудовищной. Я инвестировал в общее имущество, чтобы оно не развалилось. А теперь должен был заплатить ей за то, что сохранил и приумножил её же долю. У меня таких денег сейчас не было, она это знала. Это был ультиматум: либо я наскребу и выплачиваю ей крупную сумму (по сути, покупаю её долю по завышенной цене), либо мы продаём, и она получит половину от новой, повышенной благодаря моим вложениям стоимости. В любом случае — выигрывала она. В любом случае — я терял либо деньги, либо дачу.
Началась война. В ход пошли семейные чаты, давление родственников, угрозы («Обращусь в суд о разделе имущества»). Она кричала, что я жадный, что дача теперь «дворец», в котором ей «неловко». Аня рыдала: «Мы вложили все сбережения, а она хочет нажиться!». Я чувствовал себя в ловушке. По закону она была права: её доля — ½. Независимо от вложений. Мои труд и деньги юридически ничего не значили.
Я обратился к юристу. Вердикт был суров: «Суд, скорее всего, обяжет вас выплатить ей компенсацию за улучшения, но в размере фактических затрат, а не рыночной стоимости доли. Или принудит к продаже. Готовьтесь к долгой, грязной и дорогой войне, после которой вы перестанете быть родственниками».
Я не хотел войны. Но и капитулировать не мог. Я сделал то, чего не делал раньше: сел и подсчитал ВСЁ. Не только свои 500 тысяч. Её долю за прошлые годы по коммуналке, которую платил я. Разницу в налогах. И предложил ей холодные цифры.
Я назначил встречу. Без свидетелей.
— Ира, — сказал я. — Отец оставил нам дачу, чтобы у нас было общее место. Его больше нет. Дачи, которую он помнил, — тоже нет. Есть новый дом, построенный на мои деньги и на моей памяти об отце. Ты видишь в этом только деньги. Хорошо. Давай считать.
Я протянул ей распечатку.
— Твоя доля — ½. Но за последние пять лет я вложил 500 000 и оплатил за тебя 80 000 коммунальных платежей. Рыночная цена дачи «до» была 1.2 миллиона. Сейчас — около 2-х. Твоя доля сейчас — условный 1 млн. Но если вычесть мои вложения и долги... твоя доля «чистыми» — около 400 тысяч. Я готов выкупить её у тебя за 450. Здесь договор. Либо ты подписываешь его и получаешь деньги, которые помогут тебе встать на ноги. Либо мы идём в суд, и ты получишь меньше, после года нервотрёпки. Выбирай.
Она плакала, говорила, что я чудовище, что я торгую памятью отца. Но в её глазах я увидел не только обиду. Я увидел расчёт. Она понимала, что это её максимум. Суд дал бы ей, возможно, 300, а то и обязал бы компенсировать часть затрат.
Она подписала. Я взял кредит, чтобы не трогать семейную подушку. Перевёл ей деньги.
Она взяла деньги. Купила детям ноутбуки, сделала ремонт в квартире. Мы не общаемся. Родственники осуждают меня: «Деньги разлучили». Но они разлучили нас не тогда, когда я перевел сумму. Они разлучили нас тогда, когда она впервые увидела в нашем общем наследстве не память, а личный финансовый план.
Иногда единственный способ сохранить память — это выкупить её. По рыночной цене. И платить потом не только кредиту, но и по тихой грусти по тем, для кого фамильная ценность — это лишь курс обмена.
Вопросы читателям:
- Кто, по-вашему, был более неправ в этой ситуации: Дмитрий, не оформивший инвестиции юридически, или Ирина, потребовавшая деньги за улучшения?
- Как нужно было поступить изначально, чтобы избежать конфликта? Оформить договор? Не вкладываться без её доли?
- Стоила ли дача разрыва с сестрой? Можно ли было найти другой компромисс?
Ставьте лайк, пишите комментарии и подписывайтесь на канал!
Если вам понравилась эта история, то читайте также: