Меня зовут Максим. Три года назад я женился на самой доброй и красивой девушке Оле. И вместе с ней я получил в придачу квартиру её матери и полный пакет прав, которые я, как оказалось, в этом жилье не имею.
Мы живём в «тёщиной крепости». Трёхкомнатная хрущёвка, доставшаяся Галине Ивановне от её родителей. Когда мы поженились, она великодушно предложила: «Зачем вам ипотека? Живите здесь, я перееду на дачу». Дача оказалась недостроенной, и «переезд» растянулся на три недели в году. В остальное время — это наше общее жильё. Вернее, её жильё, где нам позволено находиться.
Галина Ивановна — не злодейка. Она искренне считает, что заботится о нас. Только её забота похожа на тотальный контроль с элементами домашнего ареста. У неё есть ключ. И она им пользуется. Всегда.
В семь утра в субботу она может ворваться с криком «Проветривайтесь!» и начать мыть окна в нашей спальне. В десять вечера — зайти «за солью» и, покопавшись в шкафу, заметить: «Оленька, как можно так безобразно хранить футболки Максима? Ты же жена!». Она проверяет содержимое нашего холодильника («Опять эти вредные колбасы!»), нашу почту на тумбе в прихожей и уровень грязи под ковриком в ванной.
Первое время я терпел. Благодарил за борщи, улыбался. Потом начал тихо возмущаться. Оля каждый раз молила: «Макс, потерпи, она же мама. Она одна, ей скучно. Она так привыкла». Моё раздражение копилось, как вода в заткнутой раковине.
Кульминация наступила в день, когда я, вернувшись с важной сделки (удачной), хотел отпраздновать это с женой. Я купил шампанское и цветы. Захожу в квартиру — тишина. Иду в спальню и застаю Галину Ивановну, которая, стоя на нашей кровати, заглядывает на антресоль. Рядом лежала стопка наших старых фотоальбомов.
— Что вы делаете? — вырвалось у меня.
— Ищу тот плед, шерстяной. Вы что, его выбросили? — даже не обернулась она.
— Галина Ивановна, вы не могли бы… ну, предупреждать или стучать? Это наша личная комната.
Она медленно слезла с кровати, выпрямилась и посмотрела на меня ледяными глазами:
— Максим, запомни раз и навсегда. Это МОЙ дом. Мои стены, мои потолки. Мои правила. Если тебе что-то не нравится — дверь на улицу всегда открыта. Валите.
«Валите». Множественное число. Она выгоняла нас обоих. Меня — понятно. Но и свою дочь.
Вечером я взорвался перед Олей.
— Ты слышала, что твоя мать сказала? «Валите»! Мы — муж и жена, мы — семья! А она нас, как подростков, выставляет! Ты хоть слово сказала?
Оля расплакалась:
— А что я могу? Она права, это её квартира! Мы тут гости. Не надо было ссориться! Теперь она обидится, не будет приходить!
— Да сделай милость, чтобы не приходила! — закричал я, впервые за три года повысив на неё голос.
— Не смей так говорить о моей маме! — вспыхнула она. — Она нас приютила! Ты неблагодарный! Можешь уходить, если не нравится!
И она встала на её сторону. Не на мою. Не на сторону нашей молодой семьи. На сторону хозяйки ключей и территории. В тот момент я почувствовал себя не мужем, а временным постояльцем, которого терпят из жалости. Хозяина во мне убили одним словом.
Я ушёл. Не навсегда — в гостиницу. Мне нужно было подышать воздухом, где моё право на пространство не нужно было выпрашивать.
Три дня мы не общались. Потом Оля, испуганная, приехала. Мы разговаривали шесть часов. Я не предъявлял ультиматумов. Я задавал вопросы.
— Оля, где наш дом? Где место, где мы — хозяева? Где ты можешь надеть мою футболку и не бояться, что тебя отчитают за беспорядок?
— Но мы не можем позволить себе съёмное жильё! И ипотеку не потянем!
— А можем ли мы позволить себе дальше вот так жить? — спросил я. — Ты готова до пенсии быть девочкой в маминой квартире, а мне — вечным просителем? Ты хочешь, чтобы наши будущие дети росли с мыслью, что папа здесь никто?
Она плакала и молчала. А я понял главное: я ждал, что жена решит этот конфликт. Но это была моя работа. Работа мужа — обеспечить крепость. Не воевать за чужую, а построить свою.
Я вернулся. Не с повинной. С планом. Я нашёл вариант — съёмную однокомнатную квартиру на окраине. Дороги на работу прибавилось, бюджет стал трещать по швам. Но это была НАША клетка. Наши правила.
Объявление о съезде стало войной. Галина Ивановна кричала, плакала, обвиняла меня в краже дочери, говорила, что мы погубим себя финансово, что она «всё для нас». Но ключ мы положили на стол.
Первые месяцы в тесной однушке были сладкими и горькими одновременно. Сладко — потому что мы впервые могли хоть голышом бегать по квартире. Горько — от натянутых отношений с тёщей и постоянной нехватки денег. Но Оля изменилась. Она, наконец, стала Хозяйкой. Вешала шторы, которые нравятся ей, покупала ту самую «вредную» колбасу. И постепенно перестала прыгать от каждого звонка матери.
Прошло полтора года. Мы потихоньку копили на первый взнос. Галина Ивановна, поняв, что ультиматумы не работают, стала смиряться. Она приходит в гости. Звонит заранее. И Оля, уже чувствуя себя хозяйкой в своём доме, может сказать: «Мама, сегодня неудобно, давай в среду». И это не вызывает скандала.
Мы больше не воюем на чужой территории. Мы строим свою. Я сделал вывод, который должен выучить каждый мужчина, живущий в «тёщином доме»: Нельзя требовать уважения к себе как к хозяину на территории, где ты — гость. Нужно построить свою территорию. Даже если это будет шесть соток в коммуналке. Право устанавливать правила покупается не скандалами, а ключами, на которые не распространяются права собственности твоей жены.
Мы выбрали тесноту, но свободу. И это был лучший выбор в нашей жизни. Потому что наш дом теперь там, где закрывается наша дверь. А не там, где у тёщи есть ключ.
Вопросы читателям:
- Кого вы больше осуждаете в этой истории: тёщу за отсутствие границ или жену за нелояльность мужу?
- Согласны ли вы с тем, что иногда единственный способ решить конфликт с родственниками — это физически разъехаться, даже в худшие условия?
- Как вы думаете, что важнее для молодой семьи на старте: материальная выгода от проживания в квартире родителей или психологический комфорт и независимость в съёмном жилье?
Читайте также: