Переезд в новую квартиру должен был стать началом новой жизни. Чистые стены, свой санузел, тишина без соседей. Но для Лиды эти стены стали лишь более тихой клеткой. Тишина в них была оглушительной, и в ней голос из прошлого звучал ещё громче. Однажды, вернувшись с работы, она обнаружила на столе не ужин, а вопрос, от которого похолодела кровь: «Ты опять её искала? Ту… свою выдуманную Риту?». И тогда Лида поняла — от прошлого не спрятаться даже за самыми новыми дверями.
Переезд в новую квартиру в хрущевском пятиэтажке на окраине города прошел с казенной, безрадостной эффективностью, которую организовала Анна. Она командовала грузчиками, пересчитывала узлы с пожитками, зорко следила, чтобы никто не положил глаз на их небогатый скарб. Лида двигалась как автомат, выполняя указания, расставляя мебель так, как велела мать. Новая жизнь в «отдельном жилье» начиналась под знаком того же ледяного контроля.
Квартира была маленькой, но для двоих — просторной. Две комнаты, крошечная кухня, свой санузел. Для Анны это был апофеоз ее жизненной стратегии: отвоеванное у государства пространство, крепость, где можно наконец выстроить свой мирок без посторонних глаз. Она сразу же взялась обустраивать его с мрачным усердием: оклеивала стены дешевыми, но яркими обоями, приколачивала полки, расставляла по местам свою коллекцию фарфоровых слоников — довоенную роскошь, которую она чудом уберегла.
Лида же чувствовала себя в этих стенах еще более потерянной. Чистый, пахнущий краской и штукатуркой дом не стал убежищем. Он лишь отгородил ее от внешнего мира, запер вместе с матерью и их общим секретом в более тесной, душной ловушке. Без соседей за стеной, без случайных звуков чужой жизни тишина стала оглушительной. И в этой тишине голос из жилотдела звучал все громче.
Анна, казалось, окончательно стерла тот разговор из памяти. Она вела себя так, будто ничего не произошло. Но ее контроль над Лидой ужесточился, приняв более изощренные формы. Раньше это были прямые приказы и холодные взгляды. Теперь — постоянные, мелкие придирки, переходящие в заботу.
— Ты слишком бледная, Лида. Совсем не выходишь на воздух. Надо гулять, — говорила она за завтраком, но в ее тоне слышалось: «Не шляйся где попало, не ищи встреч».
— Эта новая кофточка тебя не красит. Цвет больничный. Лучше носи ту, серую, в полоску, — и это значило: «Не выделяйся, будь незаметной».
— На работе не слишком откровенничай с коллегами. Семейные разговоры — личное дело, — а это было прямым предупреждением: «Молчи».
Лида молчала. Она ходила на работу, выполняла чертежи с прежней безупречной точностью, возвращалась домой. Но внутри нее бушевала буря. Образ Натальи Петровны и призрак Лены не давали покоя. Она ловила себя на том, что вглядывается в лица молодых женщин на улице, в трамвае, в магазине. «А вдруг это она?» Сердце бешено колотилось при виде каждой стройной темноволосой девушки лет двадцати пяти. Она начала, сама того не осознавая, искать.
И однажды поиски привели ее не туда. Это был не расчет, а слепой порыв. После работы, вместо того чтобы ехать домой, она села на трамвай и поехала к Фонтанке. Тому району, где, по словам Натальи Петровны, она нашла девочку.
Дом, который она смутно помнила, стоял. Его отстроили, он был теперь обычным, ничем не примечательным жилым зданием, лишь на старом фундаменте. Лида стояла напротив, прижавшись к стене, и смотрела. С этого места, с этой груды камней, началась жизнь Лены. И отсюда же началось ее, Лидино, падение. Она ждала, сама не зная чего. Что дверь откроется и выйдет она? Нелепая, безумная надежда.
Конечно, никто не вышел. Прошел час. Стемнело. Лида продрогла, но не могла заставить себя уйти. Она чувствовала странную, болезненную связь с этим местом. Как если бы часть ее души навсегда осталась здесь, в январе 1942-го.
— Девушка, вы кого ждете? — раздался у нее за спиной голос.
Лида вздрогнула и обернулась. Рядом стояла пожилая женщина с сумкой-сеткой, местная жительница, с любопытством разглядывавшая ее.
— Ни… никого, — пробормотала Лида.
— Да уж час стоите, небось, замерзли. Может, адрес ищете? Я тут всех знаю.
И тут, движимая внезапным импульсом, Лида спросила, даже не надеясь на ответ:
— Вы… вы не знаете тут женщину, Наталью Петровну? Она детский дом возглавляет. Может, раньше здесь жила?
Женщина нахмурилась, припоминая.
— Наталья Петровна… Кажись, была такая. Давно, еще во время войны и после. Добрая такая, тихая. Детей к себе подбирала, кто без родителей. Потом куда-то переехала, наверное, с детдомом. А вы ей кто?
— Так… знакомые, — соврала Лида, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Значит, все правда. Каждая деталь. — Спасибо.
Она поспешно ушла, оставив удивленную соседку. По дороге домой, в трясущемся трамвае, ее накрыло новое осознание. Она не просто знала правду. Теперь она знала, что правду можно проверить. У призрака было имя, было прошлое, были свидетели. Он становился все более материальным, все более опасным.
Дома ждал скандал.
— Где ты шлялась до девяти вечера?! — встретила ее Анна, стоя посреди комнаты в своем новом клетчатом халате, символ освоенной территории. Лицо ее было бледно от гнева. — Я тебе звонила на работу! Сказали, ушла в пять! Четыре часа!
— Гуляла, — тупо ответила Лида, снимая пальто.
— Гуляла?! В такую погоду? Одна? Ты с ума сошла! Или… — в глазах Анны вспыхнула догадка, жестокая и точная. — Или ты ее искала? Ту… свою выдуманную Риту?
Лида промолчала, и это молчание было красноречивее любых слов.
Анна подошла вплотную. От нее пахло луком и злобой.
— Я же тебе сказала. Забудь. Это не наша история. Это чужая боль. Ты лезешь, как слепая кротюга, куда не следует. Ты хочешь нас погубить? Хочешь, чтобы на нас показали пальцем? «Вот, блокадницы, а ребенка своего кинули». Ты понимаешь, что нам тогда житья не будет?!
— Она не погибла, — тихо, но отчетливо сказала Лида. Впервые за много лет она возражала матери не плачем, а констатацией. — Ее спасли. Она жива.
Рука взметнулась и со всей силы врезалась по лицу Лиды. Звон в ушах, вкус крови на губе. Удар был настолько неожиданным, что Лида даже не сразу почувствовала боль, лишь оглушительное изумление. Мать никогда не поднимала на нее руку. Не физически.
— Молчи! — прошипела Анна, и ее лицо исказилось такой первобытной ненавистью, что Лиде стало страшно по-настоящему. — Одна жизнь! Одна жизнь была у той девчонки! И она кончилась тогда, в сорок втором! Ты слышишь меня? Кончилась! А то, что ты нашла — это призрак. Ты лезешь в могилу, и он тебя затянет. Но я не позволю. Я не позволю тебе разрушить то, что я строила всю жизнь. Ради тебя же!
«Ради тебя же». Эти слова, когда-то бывшие оправданием, теперь звучали как самое страшное проклятие.
— Я не хочу строить на костях, — прошептала Лида, прижимая ладонь к горящей щеке.
— Все строят на костях! — крикнула Анна. — Вся эта страна построена на костях! Или ты думаешь, у других история чистая? Каждый выживал как мог. Мы выжили. И точка. Теперь у нас есть квартира, у тебя работа. Живи и радуйся. А не рыпайся в прошлое, которое тебя сожрет.
Она отвернулась, тяжело дыша. Сцена истощила ее. Лида видел, как дрожат ее плечи под халатом. Не от слез — от бессильной ярости и того самого страха, что гнал когда-то шестилетнюю Лиду в подвал.
— Иди умойся, — бросила Анна через плечо уже обычным, бытовым тоном. — Ужин на плите. Завтра будем вешать занавески.
Лида послушно пошла в ванную. Смотрела в зеркало на свое отражение: белое лицо, огромные глаза, красная полоса на щеке. Она видела в них не себя, а ту самую девочку, испуганную и одинокую. Но теперь рядом с испугом в ее глазах появилось что-то новое — упрямый, тлеющий уголек. Не решимости еще, но сопротивления.
Мать могла бить, кричать, строить стены. Но она уже не могла стереть знание. Не могла убить правду во второй раз. Лена существовала. И пока она существовала, жизнь Лиды, построенная на лжи, была неполноценной, фальшивой.
Она вышла из ванной. Анна уже сидела на кухне и ела, демонстративно громко стуча ложкой о тарелку. Лида села напротив. Они ели молча. Но это было новое молчание. Не молчание соучастников, а молчание двух врагов, зализывающих раны перед новой битвой.
С этого вечера в новой квартире воцарилась холодная война. Они разговаривали только о быте. Анна продолжала контролировать каждый шаг, но делала это теперь с ожесточенной, мелочной дотошностью. Лида внешне подчинялась, но внутри крепла. Она поняла главное: ее вина — не перед матерью, которая сама была виновницей. Ее вина — перед той, кого зовут Леной. И эту вину нельзя было искупить молчанием в четырех стенах новой квартиры. Ее нужно было нести туда, на свет. Как бы страшно это ни было.
Но как сделать первый шаг? Куда идти? Боязнь разрушить хрупкий, чужой мир Лены останавливала ее. Страх перед матерью сковывал. Она оказалась в ловушке между двух правд: правдой Анны, которая вела в ледяное, но знакомое небытие, и правдой Натальи Петровны, которая вела в ослепительный, жгучий и пугающий свет.
Пока она колебалась, судьба, словно устав ждать, сделала следующий ход сама. Через две недели после скандала Лиде на работе позвонила сотрудница отдела кадров.
— Лида Михайловна, к вам тут женщина спрашивает. Наталья Петровна. Говорит, по личному вопросу. Принять?
***
Слово «Наталья Петровна» прозвучало в телефонной трубке как удар под дых. Лида, державшая в руках чертеж вала для нового станка, так сжала карандаш, что грифель со звонким щелчком лопнул. Мир вокруг — шум конструкторского бюро, голоса коллег, стук логарифмических линеек — на мгновение исчез, поглощенный оглушительным гулом в ушах.
«Она нашла меня. Как?»
— Лида Михайловна? — повторила голос из трубки.
— Я… я слушаю. Передайте, что… что я выйду. В вестибюль.
Она положила трубку, стараясь, чтобы руки не тряслись. Коллега с соседнего стола, Марья Ивановна, любопытно покосилась на нее.
— Кто пришел, Лидочка? Что-то случилось?
— Нет, ничего, — Лида встала, поправила платье, автоматический жест. — Знакомая… мамина знакомая, наверное.
Она вышла из светлого зала КБ в прохладный, пахнущий машинным маслом и старым паркетом коридор. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди и убежать обратно, в тот темный подвал, откуда все началось. Вестибюль завода был большим, пустынным, с высокими окнами в свинцовых переплетах. У гардеробной, прислонившись к стене, стояла Наталья Петровна.
Она была в том же коричневом пальто, но платок на этот раз был синим, в мелкую беленькую горошинку. В руках она держала не потрепанную папку, а аккуратную сетчатую сумку, из которой виднелась крышка термоса. Она выглядела нерешительной, даже виноватой, будто боялась побеспокоить.
Лида остановилась в нескольких шагах. Она не могла заставить себя подойти ближе. Стояла, вцепившись в косяк двери, чувствуя, как ноги становятся ватными.
Наталья Петровна заметила ее. Ее лицо осветилось неясной, тревожной улыбкой. Она сделала шаг навстречу.
— Здравствуйте… Лида Михайловна? Простите, что без предупреждения. Я в отделе кадров узнала, где вы работаете. Не сочтите за наглость.
Голос. Тот самый, теплый, с легкой хрипотцой. Он, казалось, растопил лед в Лидиной груди, но вместо облегчения принес новую, острую боль. Она смогла лишь кивнуть.
— Я… я вас не побеспокоила? — Наталья Петровна подошла совсем близко, и в ее глазах Лида увидела ту же самую материнскую заботу, что и в жилотделе, но теперь смешанную с каким-то упорным любопытством. — Вы тогда так плохо себя почувствовали… Я все переживала. Решила проведать. Может, чаю? Я с собой принесла, еще горячий.
Она показала на термос в сумке. Этот простой, до абсурда мирный жест — предложение чаю в заводском вестибюле — окончательно выбил Лиду из колеи. Она ожидала чего угодно: обвинений, крика, вопросов. Но не этой тихой, настойчивой доброты.
— Зачем? — прошептала Лида. — Зачем вы пришли?
Наталья Петровна отвела глаза, перебирая ручку сумки.
— Не знаю, если честно. Наверное, душа не на месте была. После нашего разговора… я все думала о вас. Вы так странно отреагировали на мой рассказ. И лицо у вас было… ну, как будто вы увидели призрака. И имя ваше — Лида. А наша Рита все спрашивала про «Лидочку». — Она посмотрела на Лиду прямо, и в ее взгляде уже не было простого любопытства. Там была трезвая, тяжелая догадка. — Это ведь не просто совпадение, правда?
Лида почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног. Она сделала шаг назад, ища опору. Наталья Петровна инстинктивно протянула руку, как будто боясь, что та упадет.
— Давайте сядем, — мягко, но настойчиво сказала она, указывая на тяжелую деревянную скамью у стены.
Они сели. Лида сжала руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. Вестибюль был пуст, лишь далеко, у входа, старушка-вахтерша вязала что-то, изредка бросая на них безучастные взгляды.
— Вы знали Риту, — это уже не был вопрос. В голосе Натальи Петровны звучала уверенность, добытая долгими днями размышлений.
Лида закрыла глаза. Сопротивляться было бесполезно. Правда, как вода, нашла самую тонкую трещину и теперь хлынула наружу, сметая все плотины молчания и страха.
— Да, — выдохнула она. Это слово, произнесенное вслух, было похоже на выстрел. Тихий, но отдающийся оглушительной болью во всем теле.
Наталья Петровна замерла. Казалось, она перестала дышать. Потом медленно, очень медленно кивнула.
— Она… она была вашей сестрой? — спросила она так тихо, что Лиде пришлось прочесть это по губам.
— Сводной, — прошептала Лида. — Ее звали Маргарита. Но мы звали ее Ритой.
Наступила долгая пауза. Наталья Петровна смотрела перед собой, невидящим взглядом, будто заново перебирая в памяти все детали, все обрывки фраз из детства Лены, и складывая их в новую, страшную картину.
— И вы… вы были с ней в ту ночь? В ту страшную ночь, когда ее потеряли?
Лида не ответила. Ее молчание было красноречивее любых слов. Она просто сидела, сгорбившись, превратившись в комок страдания и стыда.
Наталья Петровна глубоко вздохнула. Когда она заговорила снова, в ее голосе не было гнева. Была бесконечная, вселенская усталость и печаль.
— Расскажите мне, — попросила она просто. — Я должна знать. Для нее. И, наверное, для вас тоже.
И Лида заговорила. Сначала с трудом, захлебываясь, потом все быстрее, как будто прорвало плотину, удерживающую двадцать три года молчания. Она рассказала все. Про голод, про холод, про маму Анну и ее ледяной расчет. Про тот страшный разговор у «буржуйки». Про шумный, темный подвал. Про тоненькую, цепкую ручку в своей ладони. Про то, как она повела, как толкнула, как побежала прочь, не оглядываясь. Она рассказала про кусочек сахара, который до сих пор хранится у нее в шкатулке. Про годы молчания, про кошмары, про ледяную пустоту, в которой она жила.
Она не просила прощения. Она даже не смотрела на Наталью Петровну. Она просто извергала из себя эту черную, ядовитую массу воспоминаний, чувствуя, что с каждой произнесенной фразой становится все легче и… все страшнее. Потому что теперь ее вина знал кто-то еще. И этот кто-то сидел рядом и слушал, не перебивая, лишь изредка вздыхая или смахивая скупую слезу.
Когда Лида закончила, в вестибюле воцарилась гробовая тишина. Даже вахтерша перестала вязать, уставившись в окно.
Наталья Петровна первая нарушила молчание.
— Господи… — прошептала она, и в этом слове была вся боль мира. — Так вот как это было. А я-то думала… думала, ее родители погибли под бомбежкой, а она одна выползла, заблудилась… А это… это…
Она не договорила, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали. Лида сидела неподвижно, ожидая удара. Ожидая, что эта добрая женщина вскочит, начнет кричать, обвинять, может, даже ударит ее. Она заслужила это.
Но Наталья Петровна опустила руки. Ее лицо было мокрым от слез, но в глазах не было ненависти. Было понимание. Страшное, горькое понимание.
— Шесть лет… — сказала она хрипло. — Тебе было шесть лет. А ей — четыре. И вас обеих сломали. Одну — страхом и голодом. Другую… другим способом.
— Я могла не слушаться, — выдавила Лида, и в ее голосе впервые прозвучал вызов. Не к Наталье Петровне, а к самой себе, к той девочке в подвале. — Я могла закричать. Я могла остаться с ней.
— И что бы изменилось? — Наталья Петровна посмотрела на нее с такой пронзительной ясностью, что Лида отвела глаза. — Твоя мать нашла бы другой способ. Или вы бы все трое погибли от голода. Или… или она бы сделала с тобой что-то страшное. Ты была ребенком. Ребенком, которым манипулировала взрослая, отчаявшаяся женщина. Разве можно судить солдата, которого послали на убой?
— Но я не солдат! Я сестра! — вскрикнула Лида, и ее голос сорвался на рыдание. — Я ее сестра, и я ее предала!
Рыдания наконец вырвались наружу — глухие, надрывные, захлебывающиеся. Она плакала так, как не плакала никогда, даже в самые страшные ночи. Она плакала за ту ночь, за все последующие годы, за свою сломанную жизнь.
Наталья Петровна не стала ее утешать. Она просто сидела рядом, положив свою теплую, жилистую руку поверх Лидиных ледяных пальцев. И ждала.
Когда рыдания стихли, превратившись в прерывистые всхлипы, Наталья Петровна вытащила из сумки чистый, выглаженный платок и протянула Лиде.
— Вот. Вытри лицо.
Лида послушно вытерла слезы, нос. Платок пахло свежестью и чем-то домашним — может, геранью на подоконнике.
— А теперь слушай меня, — сказала Наталья Петровна твердо, взяв Лиду за подбородок и заставив посмотреть на себя. — То, что ты сделала, — ужасно. Для тебя самой, в первую очередь. Но ты была орудием. Орудием в руках твоей матери. И ты несла это в себе все эти годы. Это и есть твое наказание. Самое страшное.
— Она… Лена… — Лида с трудом выговорила это имя. — Она знает?
— Нет. И не должна. Никогда.
В глазах Натальи Петровны вспыхнула сталь, та самая, что, вероятно, помогала ей выживать в блокаду и отстаивать сирот.
— Ей незачем знать эту правду. Она счастлива. У нее своя жизнь. Она не помнит ничего конкретного. Только страх темноты иногда. Я не позволю никому, даже тебе, разрушить ее мир.
Лида кивнула, почувствовав странное облегчение смешанное с новой болью. Она никогда не сможет попросить прощения у самой Лены. Ей не дадут этого шанса.
— А что мне делать? — спросила она безнадежно. — Как мне жить с этим теперь, когда вы знаете?
Наталья Петровна задумалась. Она смотрела куда-то в пространство, будто ища ответ в пыльных лучах света из высокого окна.
— Жить, — наконец сказала она. — Не просто существовать, как все эти годы, а жить. Нести свою вину не как камень на шее, а как… как факел. Чтобы больше такого не повторилось. Любить. Прощать. Помогать. Это единственный способ как-то уравновесить ту чашу зла. А насчет меня… — Она взглянула на Лиду, и в ее глазах снова появилась мягкость. — Я пришла не за тем, чтобы судить. Я пришла, чтобы понять. И… чтобы сказать тебе спасибо.
Лида остолбенела.
— За что?!
— За то, что в тот день, в жилотделе, я увидела в твоих глазах не равнодушие, не ложь. Я увидела такую боль, что поняла — ты не просто случайная слушательница. Ты — часть истории Риты. И мне нужно было найти эту часть, чтобы картина сложилась. Теперь она сложилась. И мне… мне жаль тебя, девочка. Жаль тебя так же, как жаль ту маленькую Риту в развалинах.
Лида снова расплакалась, но теперь тихо, почти беззвучно. Эти слова «мне жаль тебя» были первыми словами сочувствия, которые она слышала за всю свою жизнь по поводу того кошмара. Даже от себя самой она такого сочувствия не получала.
— А что теперь будет? — спросила она, вытирая лицо платком.
— Теперь ты пойдешь домой, — сказала Наталья Петровна, поднимаясь. — И будешь решать, как жить дальше. С матерью. С этой правдой. Я не могу тебе сказать, что делать. Это твой крест. Но знай одно: ты не одна. Я знаю. И я… я прощаю тебя.
Она сказала это просто, будто констатировала факт. Не «я тебя прощаю» с пафосом, а именно «я прощаю тебя» как акт милосердия, который в ее власти совершить от имени той маленькой девочки, которую она спасла.
— Могу я… могу я когда-нибудь… увидеть ее? Хоть издалека? — вырвалось у Лиды.
Наталья Петровна покачала головой, и в ее глазах вновь появилась непоколебимая твердость.
— Нет. Это будет для нее слишком опасно. Да и для тебя тоже. Не мучай себя. Пусть она будет для тебя Леной, счастливой незнакомкой. А твоя Рита… твоя Рита осталась в том подвале. Похорони ее там, наконец. И живи для тех, кто рядом.
Она взяла свою сумку, поправила платок.
— Прощай, Лида. И… да хранит тебя Бог. Хотя, наверное, тебе самой придется стать для себя и храмом, и Богом.
Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Ее невысокая, плотная фигура скрылась в дверном проеме, озаренная холодным светом зимнего дня.
Лида осталась сидеть на скамье. Она чувствовала себя опустошенной, вывернутой наизнанку. Но странным образом — целой. Как будто гнойник, который годами зрел внутри, наконец вскрылся, и из него вытек весь яд. Больно? Невыносимо. Но теперь было пространство для чего-то другого.
Она подняла голову и посмотрела на вахтершу. Та уже снова вязала, совершенно не интересуясь ею. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью. Но для Лиды он уже никогда не будет прежним. Потому что в нем теперь было не только прошлое с его ужасом, но и настоящее, в котором нашлось место для прощения. Жестокого, неполного, но все же прощения.
И это было начало. Начало чего — она еще не знала. Но это было точно не конец.
***
Дорога домой была похожа на путешествие сквозь густой туман. Лида шла, почти не видя улиц, не ощущая пронизывающего ветра. Внутри нее царила странная, непривычная тишина. Не ледяная пустота прошлых лет, а тишина после бури. Слова Натальи Петровны — «я прощаю тебя» — звучали в ней тихим, настойчивым эхом. Они не снимали вину. Но они превращали ее из безликой, душащей глыбы в нечто, что можно было рассмотреть, принять, нести, не сгибаясь окончательно.
Она вошла в подъезд новой пятиэтажки, поднялась по лестнице, пахнущей краской и строительной пылью, и остановилась перед дверью. Свою дверь. За ней была Анна. И привычная жизнь, выстроенная на лжи. Но теперь в кармане Лидиного пальто лежал тот самый платок, пахнущий геранью. Физическое доказательство того, что встреча была наяву. Что прощение — не сон.
Она глубоко вдохнула и открыла дверь.
В квартире пахло жареной картошкой и луком. Анна, в своем клетчатом халате, стояла у плиты. Она обернулась, и Лида увидела в ее взгляде привычную смесь раздражения и контроля.
— Где это ты опять пропадала? Обед стынет. На работе звонила — сказали, ты ушла пораньше. Не заболела?
Лида молча сняла пальто, повесила. Она чувствовала, как внутри все перестраивается. Страх перед матерью никуда не делся. Но теперь он стоял не один. Рядом с ним появилась новая, хрупкая, но твердая опора — знание, что она не монстр в единственном числе. Что ее вину увидели, измерили и… не отвергли.
— Нет, не заболела, — сказала Лида спокойно, удивляясь ровности собственного голоса. — Ко мне на работу приходили.
Анна замерла с ложкой в руке. Лида увидела, как спина матери напряглась под халатом.
— Кто? — голос Анны был резким, как щелчок затвора.
— Та женщина. Наталья Петровна. Из жилотдела.
Тишина в кухне стала звенящей. Анна медленно повернулась. Ее лицо было маской, но в глазах бушевал ураган — гнев, паника, недоверие.
— И что ей от тебя нужно было? — выговорила она сквозь зубы.
— Она хотела понять. Понять, как Рита оказалась в тех развалинах. И я ей рассказала.
Время остановилось. Казалось, даже запах жареной картошки застыл в воздухе. Анна стояла неподвижно, и Лида видела, как на ее лице сменяются выражения: от ярости к шоку, от шока к холодной, расчетливой ярости.
— Ты… что… рассказала? — каждый звук давался Анне с трудом.
— Все, мама. Про подвал. Про твой приказ. Про то, как я повела ее и оставила. Про сахар.
Последнее слово подействовало на Анну, как удар током. Она аж вздрогнула.
— Ты сумасшедшая, — прошипела она. — Совершенно сумасшедшая. Ты наговорила бог знает что какой-то посторонней старухе! Ты нас погубишь!
— Она не посторонняя, — возразила Лида, и ее голос окреп. — Она спасла Риту. Она ее мать теперь. Она имела право знать.
— Право?! — Анна бросила ложку на пол с таким звоном, что Лида вздрогнула. — Какое право?! Мы с тобой выжили! Мы прошли через ад! А эта… эта благодетельница пришла через двадцать лет и имеет право?! Она украла нашу историю! Нашу боль! И ты, дура, отдала ей ее на блюдечке!
Анна подошла вплотную. Ее дыхание было горячим и прерывистым.
— И что теперь? Она побежит в милицию? Напишет донос? Хочет, чтобы нас посадили за то, что мы выжили?!
— Она никуда не пойдет, — сказала Лида, глядя матери прямо в глаза. Впервые за много лет она не отвела взгляд. — Она простила меня.
Это слово — «простила» — повисло между ними, как невидимая стена. Анна отшатнулась, будто ее ударили. На ее лице появилось выражение полного, абсолютного непонимания. Как будто Лида сказала что-то на неизвестном языке.
— Простила? — она произнесла это слово с таким отвращением, будто это была неприличная брань. — Что значит «простила»? За что простила? За выживание? Она, выходит, святой человек? А мы с тобой что, грешники, которых нужно прощать?
— Да, мама, — тихо, но твердо сказала Лида. — Мы грешники. Я — потому что сделала. Ты — потому что приказала. И мы жили в этом грехе все эти годы, как в болоте. А она протянула руку, чтобы я могла выбраться.
Анна засмеялась. Это был сухой, злой, безумный звук.
— Выбраться? Выбраться куда? В мир, где все такие же чистые и пушистые, как эта твоя Наталья Петровна? Ты наивная дура. Мир — это джунгли. Ты или ешь, или тебя съедят. Мы с тобой тогда поели. И выжили. А теперь ты хочешь отрыгнуть эту еду и сказать: «Простите, я больше не буду»? Так не бывает, Лида!
Она схватила Лиду за плечи, тряхнула.
— Ты моя дочь! Ты часть меня! Мы одно целое! Мы вместе прошли через блокаду, через голод, через все! И этот наш грех, как ты его называешь, — это наш цемент! Он скрепил нас навеки! А ты хочешь его растворить каким-то прощением? Ты предаешь меня во второй раз!
Лида вырвалась из ее цепких пальцев. Ее глаза блестели от слез, но голос не дрожал.
— Нет, мама. Я больше не хочу быть частью этого. Я хочу быть собой. Даже если это будет больно. Даже если мне придется нести это одна.
Анна отступила на шаг. Она смотрела на дочь, как на чужую. Ее лицо осунулось, постарело за секунды. В ее взгляде появилось нечто новое — не ярость, а ледяное, бездонное отчаяние. Она понимала, что теряет контроль. Что ее башня изо льда тает на глазах, и ей нечем ее укрепить.
— Хорошо, — сказала она тихо, почти шепотом. — Хочешь быть собой? Будь. Но помни: если ты начнешь раскапывать прошлое, оно поглотит тебя. Эта твоя… Лена. Ты думаешь, если она узнает правду, она будет тебя благодарить? Она возненавидит тебя. И ту самую святую Наталью Петровну за то, что скрывала. Ты разрушишь две жизни. Свою и ее. Ты этого хочешь?
— Я не собираюсь ей рассказывать, — сказала Лида. — Наталья Петровна запретила. И она права. У Лены должна быть своя жизнь. Незапятнанная.
— Ага, — ядовито протянула Анна. — Значит, ты будешь молча носить это в себе, но уже не со мной, а с какой-то чужой теткой. Какая разница?
— Разница в том, что она не заставляет меня лгать самой себе, — резко ответила Лида. Она повернулась и пошла в свою комнату.
— Лида! — крикнула ей вслед мать.
Лида остановилась в дверном проеме, не оборачиваясь.
— Если ты сделаешь этот шаг, назад дороги не будет, — голос Анны звучал пророчески и страшно. — Ты останешься одна. Совсем одна. Ни меня, ни этой… семьи у тебя не будет. Ты готова к такому одиночеству?
Лида не ответила. Она вошла в комнату и закрыла дверь. Не на ключ — просто закрыла. Этот простой жест — физическое отгораживание — был сильнее любых слов.
Она подошла к своему комоду, открыла верхний ящик, и под стопкой белья нашла маленькую деревянную шкатулку с инкрустацией — подарок отца, довоенный. Открыла ее. На бархатной подкладке лежали несколько незначительных вещей: сломанная брошь, несколько старых фотографий, и — завернутый в пожелтевшую бумажку — тот самый кусочек сахара. Он был коричневатым, слипшимся, почти окаменевшим.
Лида вынула его и положила на ладонь. Он был легким, почти невесомым. Но в ее памяти он весил тонну. Награда за предательство. Цена ее молчания.
Она долго смотрела на этот темный кристалл. Вспоминала лицо Натальи Петровны, ее слова: «Похорони ее там, наконец. И живи для тех, кто рядом».
Лида поднесла сахар ко рту. Инстинктивно. Не чтобы съесть — чтобы попробовать на вкус ту самую давнюю, ледяную сладость вины. Но остановилась.
Она резко разжала пальцы. Кусочек сахара упал на пол и разбился на несколько острых, крошечных осколков.
Лида смотрела на них, стоя на коленях. Ничего не произошло. Не грянул гром, не разверзлась земля. Просто рассыпался кусочек засахаренного прошлого.
Она аккуратно собрала все осколки в ту же бумажку, крепко завернула и положила обратно в шкатулку. Не выбросила. Выбросить было бы слишком просто. Пусть остается. Как свидетельство. Но не как трофей.
Она встала, подошла к окну. За ним темнел зимний вечер, горели желтые окна в других хрущевках. Где-то там жила Лена, не подозревая о буре, которую вызвало ее спасение. Где-то там, в этой же квартире, за закрытой дверью, сидела ее мать, Анна, в чьей вселенной рухнули незыблемые законы.
А она, Лида, стояла посредине. Уже не в подвале. Еще не на свободе. Но на пороге. С пустыми руками, но с чем-то новым внутри — страшной, трудной, единственно возможной правдой о себе самой.
Она вздохнула и повернулась от окна. Впереди была ночь. Возможно, бессонная. Возможно, с кошмарами. Но теперь она знала, что утро наступит. И она встретит его не как послушная тень матери, а как Лида. Та самая Лида, которая когда-то, в кромешной тьме, совершила ужасный поступок. И которая теперь, наконец, нашла в себе силы посмотреть этому поступку в лицо.
Она не знала, что будет дальше. Как жить с матерью под одной крышей после этого? Стоит ли пытаться что-то менять? Стоит ли искать свой путь, пусть даже в одиночестве?
Но одно она знала точно: назад дороги не было. Сахар был разбит. А вместе с ним разбилась и та ледяная скорлупа, в которой она прозябала все эти годы. Теперь предстояло научиться дышать настоящим, холодным, свежим воздухом. Каким бы болезненным ни был первый вдох.
***
Прошел год. Длинный, трудный год, прожитый не в днях и месяцах, а в мелких, невидимых со стороны сдвигах. Лида и Анна продолжали жить в одной квартире, но это было сосуществование двух одиноких планет на разных орбитах. Они разговаривали о счетах, о ремонте крана, о том, что купить в магазине. Молчание между ними было не враждебным, а пустым, как выгоревшее пространство после пожара. Анна как будто съежилась, ушла в себя, превратилась в тихую, вечно недовольную старуху, чей главный враг теперь — не голод и не война, а сквозняки из щелей в новых окнах и дороговизна колбасы. Лида понимала, что мать не простила ей «предательства». И, вероятно, никогда не простит. Но и страх перед ней окончательно улетучился. На его месте осталась лишь горькая жалость.
Лида жила. Не искупала вину громкими подвигами, а просто пыталась жить иначе. Она записалась в библиотеку, начала читать — не техническую литературу, а стихи, которых не знала с института. Иногда плакала над строчками. Она стала замечать людей вокруг: подкармливала старушку на лавочке у подъезда, помогала соседскому мальчишке с трудной задачей по геометрии. Маленькие, робкие акты доброты, которые раньше были для нее бессмысленным отвлечением от внутренней боли, теперь обретали ценность. Она как будто училась ходить заново, нащупывая почву под ногами.
Она никогда не пыталась найти Лену. Слово Натальи Петровны было для нее законом. Но однажды весной, в конце апреля, судьба совершила последний, решающий поворот.
Лида поехала на другой конец города, в архив, за нужными для работы старыми чертежами. Возвращалась она через центр, и, проходя мимо одного из дворцов культуры, увидела очередь. Молодые люди, в основном девушки, стояли у дверей, смеясь, переговариваясь. На афише крупными буквами было написано: «ВЕСЕННИЙ ВЕРНИСАЖ. Выставка работ молодых художников и мастеров прикладного искусства».
Что-то зацепило ее взгляд. Не афиша, а лицо в толпе. Девушка, лет двадцати пяти, стояла чуть в стороне, поправляя большую, заботливо завернутую в ткань картину, прислоненную к стене. У нее были темные, гладко зачесанные в тугой узел волосы, тонкие, нервные брови и удивительно ясный, спокойный взгляд. Она что-то говорила своей подруге, и в уголках ее губ играла легкая, сдержанная улыбка.
Лида замерла. Ее сердце, привыкшее за этот год к более ровному ритму, вдруг забилось с бешеной силой. Она не узнавала черты — прошло слишком много времени. Но что-то было. Не в лице, а в самой атмосфере, которую излучала эта девушка. Какое-то внутреннее достоинство, тихая сила. И еще — легкая, едва уловимая тень грусти в глазах, когда улыбка сходила с ее лица.
«Это не может быть она», — сказала себе Лида. Город огромен. Совпадения случаются. Но ноги словно приросли к асфальту. Она стояла и смотрела, как девушка бережно взяла свою картину и понесла ее внутрь здания, в поток других молодых художников.
Лида не помнила, как оказалась внутри. Она прошла мимо билетера, что-то пробормотав, и очутилась в просторном, залитом светом зале. Стены были увешаны картинами, в витринах стояли керамика, вышивка, изделия из дерева. Лида не видела ничего. Ее глаза искали одну-единственную фигуру.
И она нашла ее. Девушка стояла у стены, где уже висела ее картина. Небольшая работа, масло. На ней был изображен не весенний пейзаж и не портрет, как у других. Это был полуабстрактный образ: из хаоса темных, холодных, почти черных и синих мазков в центре пробивался и расходился лучами теплый, золотистый свет. Картина называлась просто: «Пробуждение».
Лида подошла ближе. Рядом с картиной была табличка: «Елена Николаева. Ткацкая фабрика «Красная нить». Хобби — живопись».
Елена. Лена. Фамилия была другой — конечно, приемная. Но имя… и эта картина… Этот свет, пробивающийся из тьмы…
Лида стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на картину, и ей казалось, что она видит в этих мазках всю историю. Темноту подвала. Холод развалин. И тот неугасимый огонек жизни, который не смогли погасить ни голод, ни предательство, ни страх. Огонек, который спасла и вырастила Наталья Петровна.
Она почувствовала, как по щекам текут слезы. Тихие, без рыданий. Слезы не боли, а какого-то пронзительного, щемящего изумления перед чудом. Чудом этой преображенной жизни, которая стояла сейчас в двух шагах от нее, живая, талантливая, красивая.
— Нравится?
Лида вздрогнула и обернулась. Рядом стояла она. Лена. Елена. Девушка смотрела на свою картину, а потом перевела взгляд на Лиду. Ее глаза были такими же ясными и спокойными вблизи.
— Я… да, — с трудом выдавила Лида. — Очень. Она… она светлая.
— Спасибо, — Лена улыбнулась, и улыбка коснулась ее глаз, разогнав ту самую тень грусти. — Я всегда хотела нарисовать именно это. Не знаю почему. Как будто из самой глубины памяти. Не тьму, а именно свет, который ее побеждает.
Лида кивчала, не в силах говорить. Каждое слово Лены било прямо в сердце.
— Вы… вы художница? — спросила Лена вежливо, видя ее волнение.
— Нет, — прошептала Лида. — Инженер. Я… я просто зашла случайно.
— А я работаю на фабрике, — легко сказала Лена. — Тку. А это… это моя отдушина. Моя мама говорит, что в каждом человеке есть своя красота, которую нужно просто выпустить наружу. Как этот свет на картине.
Моя мама. Наталья Петровна. Лида почувствовала, как теплая волна благодарности к той женщине накрывает ее с головой.
— Ваша мама… она мудрая женщина, — сказала Лида, и ее голос наконец обрел твердость.
— Самая мудрая, — с искренней нежностью согласилась Лена. Потом взгляд ее скользнул по Лидиному лицу, и в нем на миг мелькнуло что-то похожее на легкое, мгновенное узнавание. Не памяти, а интуиции. — Мы… мы с вами случайно не встречались? Лицо ваше кажется… знакомым.
Лида замерла. Мир сузился до этих ясных глаз, смотрящих на нее с легким вопросом. В горле пересохло. Она могла солгать. Сказать «нет» и уйти. Навсегда. Или…
Или сказать правду. Не всю. Не страшную. Но какую-то ее часть.
Она глубоко вдохнула. Вспомнила слова Натальи Петровны: «Пусть она будет для тебя Леной, счастливой незнакомкой». Но она больше не могла быть просто незнакомкой. Слишком многое связывало их в этом зале, перед этой картиной света.
— Возможно, — тихо сказала Лида. Ее голос был едва слышен, но Лена наклонилась, чтобы расслышать. — В другом времени. В другой жизни. Я очень рада, что увидела вашу картину. И что… что у вас все так хорошо сложилось.
Она сказала это с такой странной, неподдельной теплотой и грустью, что Лена слегка нахмурилась, но не от неприязни, а от недоумения.
— Спасибо, — снова сказала она, уже более сдержанно. — Это очень мило с вашей стороны.
Лида поняла, что момент исчерпан. Дальше — опасно. Для них обеих. Она сделала шаг назад.
— Удачи вам, Елена. И вашей маме. Берегите ее.
— Спасибо. Всего доброго.
Лида повернулась и пошла к выходу. Она не оглядывалась. Она знала, что это прощание. Последняя точка в их общей, разорванной когда-то истории.
На улице ее ждал прохладный весенний ветер и яркое, почти летнее солнце. Лида шла, и слезы снова текли по ее лицу, но на этот раз они были другими. Они были легкими. Как будто она наконец-то сняла с плеч невидимый, давивший двадцать четыре года груз.
Она не получила прощения от Лены. И не просила его. Она получила нечто большее — свидетельство. Свидетельство того, что жизнь, которую она когда-то попыталась прервать, не только продолжилась, но и расцвела удивительной, хрупкой красотой. И в этом был высший смысл. Не в ее страдании, не в вечном самобичевании, а в том, что зло, совершенное в темноте, не имело окончательной власти. Его победил свет. Чужой любви, чужого милосердия, чужой стойкости.
Лида села на трамвай и поехала домой. Не в ту квартиру, где ждала ее молчаливая, застывшая в своей обиде мать. А домой — в себя. В ту новую, только что родившуюся в ней часть, которая наконец-то смогла взглянуть в лицо прошлому и увидеть в нем не только тьму, но и проблеск надежды.
Она поняла, что не останется с Анной навсегда. Придет время, и она найдет в себе силы уйти. Найти свое место. Возможно, свою любовь. Свою семью. И если у нее когда-нибудь будут дети, она никогда, ни при каких обстоятельствах, не научит их страху и жестокости. Она научит их свету. Тому самому, что пробивается сквозь любую тьму.
А пока… пока она будет жить. Нести свою тихую, личную вину, как ношу, которая больше не калечит, а делает осторожнее, добрее, внимательнее к чужой боли. Она будет жить с благодарностью к Наталье Петровне и с тихой, светлой печалью о той маленькой Рите, которую она когда-то знала. И с безмолвным, вечным восхищением перед той Леной, которой Рита стала.
Трамвай шел по солнечным улицам, унося ее в будущее. Впереди была жизнь. Длинная, трудная, не идеальная. Но своя. И впервые за долгие-долгие годы Лида почувствовала, что эта жизнь может быть не только испытанием, но и даром. Даром, который нужно беречь, ценить и, вопреки всему, — любить.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: