Савелий долго молчал, глядя на один-единственный листок, принесённый почтальоном. Потом поднял глаза на жену, в которых бушевала та же самая, знакомая ему по фронту, решимость. «Хватит просить, — сказал он хрипло, и в его голосе зазвенела сталь. — Хватит по законам, где нет места для детского сердца. Если его душа гаснет там, в казённом доме, — мы её вернём. Сегодня же». Это был уже не план, а приказ. Приказ самому себе, судьбе и всей послевоенной системе — вернуть сына. Даже если для этого придётся совершить невозможное. Даже если это будет называться похищением.
Дорога в Нальчик оказалась битвой ещё до её начала. Филипп Максимович в станичном совете долго чесал затылок, глядя на них поверх очков.
— Савелий Петрович, Анна Васильевна, я вас понимаю. Сердцем понимаю! — говорил он, разводя руками. — Но головой-то я должен понимать другое. Вы — не родственники. У вас нет официального права. Бабушка умерла — опека перешла государству. Ребёнок в детдоме, под присмотром. Чтобы его взять под опеку или на усыновление, нужно решение райсобеса по месту его нахождения и решение суда. А это… — он тяжко вздохнул. — Это проверки на вас, акты обследования жилищных условий, ваши характеристики, справки о здоровье, о доходах… И всё это — в другом регионе. В горах! И не факт, что там, в своём детдоме, его отдадут. У них свои порядки, свои списки на усыновление.
— Мы готовы на проверки, — твёрдо сказал Савелий. Его лицо было непроницаемо, как камень. — Я фронтовик, инвалид войны второй группы. У меня есть грамоты. Анна — труженица тыла, её родители расстреляны фашистами. Дом у нас свой, хозяйство. Небогатые, но не голодаем. Мальчика мы знаем, он к нам привык. Это же для него лучше!
— Лучше-то лучше, — согласился председатель. — Но бумага должна быть. Самый минимум, что я могу — выдать вам справку, что вы люди добропорядочные, мальчик у вас действительно проживал, и вы не против его вернуть. И ещё… — он понизил голос. — Возьмите с собой всё, что связывает вас с ребёнком. Фотографии, если есть. Игрушки эти ваши… деревянные. Чтобы не на словах было.
В райцентре в отделе народного образования молодая, уставшая женщина в очках и вовсе руками развела.
— Вы что, с ума сошли? Ехать за тысячу вёрст? Да вас там даже слушать не станут! Подавайте заявление через нас, мы направим запрос в Нальчик. Ждите ответа. Месяца три-четыре.
— Ждать три месяца мы не можем, — отрезал Савелий. В его голосе зазвенела сталь. — У ребёнка там душа, может, уже наизнанку вывернулась. Мы едем. Хоть просто увидеть его. Узнать, жив, здоров ли. Выдайте нам хоть какую-нибудь бумагу, что мы не шарлатаны.
Он не просил. Он требовал. Стоял, опираясь на палку, прямой, как штык, и смотрел на женщину так, что она покраснела и засуетилась. В конце концов, под её ворчание, они получили ещё одну, крайне скупую справку.
Дорога заняла пять суток. Ехали на перекладных: на попутных грузовиках, на телеге с арбой, даже несколько вёрст шли пешком через перевал, когда машина сломалась. Савелий кряхтел, его раненое бедро ныло на ухабах, но он ни разу не пожаловался. Анна молчала почти всю дорогу, прижимая к груди узелок. В нём лежали тёплые носки, яблочные пастилки, чёрствый, но душистый домашний хлеб и жестяная коробка со звёздами. Все до одной.
Нальчик встретил их осенней слякотью и странным, незнакомым колоритом. Запах дыма, баранины и горных трав смешивался с привычным запахом махорки и перегоревшего бензина. Детский дом №3 располагался на окраине города, в бывшем двухэтажном здании школы, обнесённом покосившимся забором.
Директором оказалась немолодая, сухая женщина с жёстким взглядом и пучком седых волос на затылке — Клавдия Семёновна. Она выслушала их, сидя за своим казённым столом, не предлагая сесть, и перебирала их скудные бумаги.
— Бережной Давид, да, — кивнула она. — У нас. Принят в апреле. Ребёнок… сложный. Неконтактный. Воспитатели жалуются: на занятиях не отвечает, в играх не участвует. Молчит. Медицинских патологий нет. Просто молчит. А вы кто ему?
— Мы… люди, которые его приютили после эшелона, — начала Анна, но директор её перебила.
— Я видела записи. Временная опека станичным советом. Закончилась. Теперь он на полном государственном обеспечении.
— Мы хотим его увидеть, — твёрдо сказал Савелий. — И поговорить о возможности забрать его к себе. На усыновление.
Клавдия Семёновна смерила его холодным взглядом.
— Товарищ фронтовик, я ценю ваш порыв. Но вы не родственники. Усыновление — длительная процедура. И у нас есть свой порядок. Во-первых, ребёнок должен дать согласие, если ему больше десяти. Ему восемь, но его мнение учитывается. Во-вторых, приоритет — для полных семей, родственников или граждан, проживающих в нашей области. Вы из другого региона. Это дополнительные сложности. В-третьих, у вас есть своё хозяйство? Вы не планируете переезжать?
— У нас дом в донской станице, — сказал Савелий, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Корову, овцы, земля…
— То есть ребёнку предстоит ещё одна смена обстановки, климата, коллектива, — резюмировала директор. — После того как он потерял бабушку, попал к нам… Вы уверены, что это в его интересах?
— Он был у нас счастлив! — вырвалось у Анны. — Он… он молчал, но он улыбался! Он делал эти звёзды! Мы привезли… — она потянулась к узелку.
— Игрушки оставьте при себе, — холодно остановила её Клавдия Семёновна. — У нас дети обеспечены всем необходимым по нормам. Хорошо. Я дам вам возможность увидеть его. Пять минут. Во дворе, во время прогулки. Без разговоров об усыновлении. Просто посмотрите. А потом… потом, если настоите, можете начать собирать документы. Через ваш райсобес. И ждать решения. — Она встала, давая понять, что аудиенция окончена. — Сторож проводит вас.
Двор был большим, пустынным, с облупленной каменной горкой и парой качелей. Группа детей, человек пятнадцать, строилась, чтобы зайти в здание. Они были одеты в одинаковую, серую, потрёпанную одежду. Анна жадно вглядывалась в лица. И не сразу узнала его.
Он стоял чуть в стороне от строя, спиной к ним, смотря куда-то за забор, на сизую громаду гор на горизонте. Он вырос. Вытянулся. Одежда висела на нем мешком. И была в его позе такая бесконечная, законченная отстранённость, такое абсолютное одиночество, что у Анны перехватило дыхание.
— Давид, — негромко позвала она.
Он не обернулся. Не шелохнулся. Будто не услышал.
— Давид! — позвала она громче, делая шаг вперед.
Он медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо… оно было не детским. Худое, бледное, с синяками под глазами. И те же серо-зелёные глаза. Они скользнули по ней, по Савелию, задержались на мгновение. В них не было ни узнавания, ни радости, ни страха. Ничего. Полная, ледяная пустота. Потом он так же медленно отвернулся и снова уставился в горы.
Его словно не было здесь. Он был где-то там, за этой каменной оградой, в своих горах, со своей мёртвой бабушкой. А здесь стояла лишь оболочка. Молчаливая, безжизненная.
— Видите? — раздался рядом голос воспитательницы, молодой девушки в платочке. Она подошла к ним. — Он всегда так. Никак не откликается. Ест, спит, на занятия ходит — но сам не проявляет ничего. Как будто внутри погас.
— Он так не всегда был, — прошептала Анна, и слёзы застилали ей глаза. — Раньше он… он чувствовал!
— Война, — коротко сказала воспитательница. — У многих так. Но он — один из самых тяжёлых. К нему и подойти-то страшно — не знаешь, что в голове.
В этот момент строй детей стал заходить в дверь. Давид пошёл последним, не оглядываясь. На пороге он споткнулся о высокий порог, чуть не упал, но даже не пошатнулся, словно не почувствовал. И скрылся в темноте коридора.
Анна стояла, цепенея от ужаса. Это был не её мальчик. Это была тень. И она понимала, что Клавдия Семёновна, в своей чудовищной, бюрократической правоте, возможно, права. Ещё одна перемена, ещё один переезд… выдержит ли он? Не превратится ли окончательно в бесплотный призрак?
Они молча вышли за ворота детдома. Сели на лавочку у остановки. Дождь начинался снова.
— Что будем делать? — тупо спросила Анна. Вся её решительность, вся надежда рассыпались в прах при виде этого пустого взгляда.
Савелий долго молчал. Он смотрел на мокрый асфальт, сжав свою палку так, что костяшки пальцев побелели. Потом поднял голову. В его глазах горел нехороший, тяжёлый огонь.
— Всё. Хватит, — сказал он хрипло.
— Что… хватит?
— Хватит просить, — Савелий встал, опираясь на палку. Его лицо стало резким, как у волка, загнанного в угол. — Мы будем просить — нам откажут. Будем собирать бумаги — они их затеряют. Будем ждать — он там сгинет. Я видел таких на фронте. Кто внутрь себя ушёл — те уже не возвращаются. Если не вытащить сейчас.
— Но как? — в голосе Анны была паника. — По закону…
— К чёрту закон! — вдруг рявкнул Савелий, ударив палкой о землю. Прохожие обернулись. — Какой закон позволил ему в восемь лет два раза сиротой стать? Какой закон оставил его там, где с ним никто и двух слов не скажет? Я закон на своей шкуре узнал — в фильтрационном лагере после побега! Там тоже всё по закону было! Нет. Теперь будет по-моему.
Он наклонился к Анне, и его шёпот был горячим и страшным.
— Мы его увозим. Сегодня.
— Ты с ума сошёл?! — Анна отшатнулась. — Нас же поймают! Нас арестуют! Его заберут обратно!
— Не поймают. Не успеют. У меня план. — Взгляд Савелия был лихорадочным, но ясным. — Мы не будем его «забирать». Мы его… выведем. Ненадолго. На прогулку. С разрешения. А потом… не вернёмся.
— Как «с разрешения»? Кто разрешит?
— Тот, кто захочет помочь, — Савелий выпрямился. Его глаза сузились. — Та воспитательница. Та, что с нами говорила. У неё глаза не казённые. В них жалость была. Она понимает. Я поговорю с ней. Сегодня вечером, когда смена будет заканчиваться.
— Савелий, это безумие! Это похищение!
— Это спасение, — оборвал он её. — Или ты хочешь оставить его здесь? Чтобы он ещё год, два ждал наших бумаг? А бумаги могут и не прийти. Он может не дождаться. Я не могу. Я столько смертей видел… но чтобы вот так, тихо, в казённом доме, душа угасала… Нет. Я фронтовик. Я привык действовать. Рисковать. Или ты со мной?
Он смотрел на неё, и Анна видела в его глазах не авантюризм, а ту же самую отчаянную решимость, что была у неё самой, когда она вела мальчика из-под откоса к своему холодному куреню. Только он был сильнее. Жестче. И, возможно, прав.
Она посмотрела на высокие стены детдома, за которым угас её сын. Вспомнила его пустой взгляд. Вспомнила, как он сжимал её палец своей холодной рукой. И кивнула. Один раз. Коротко и решительно.
— Я с тобой.
***
Они ждали до вечера, до густых сумерек, которые в горах спускались быстро и безжалостно. Сели в единственной на окраине чайхане, пили кипяток из стаканов, но есть не могли — комки стояли в горле. Савелий был мрачен и сосредоточен. Он купил у хозяина, кавказского старика с умными глазами, несколько лепёшек и кусок сыра — «в дорогу». Старик посмотрел на их напряжённые лица, на военную гимнастёрку Савелия, кивнул и не взял денег.
— Аллах с вами, джигит, — сказал он тихо. — Только добро неси.
Они снова пришли к забору детского дома, когда в окнах уже зажглись тусклые, экономичные лампочки. Вечерняя тишина нарушалась только далёким лаем собак. Савелий нашёл в тени высоких ветел ту самую молодую воспитательницу — Марию. Она куталась в поношенный платок и торопливо шла к воротам, заканчивая смену.
— Девушка, — окликнул её Савелий, выходя на тропинку перед ней. — Можно слово?
Мария вздрогнула, увидев их. В её глазах мелькнуло беспокойство.
— Вы ещё здесь? Директор вас, наверное, уже…
— Нам нужно помочь, — перебил её Савелий. Голос его был низким, сдавленным, но в нём звучала такая неотразимая сила отчаяния, что девушка замерла. — Вы видели его. Вы сами сказали — он гаснет.
— Я… я не могу ничего… — начала она, отводя глаза.
— Мы не просим вас нарушать приказы, — быстро, но чётко сказала Анна, подходя ближе. Она вынула из узелка жестяную коробку, открыла её. В тусклом свете фонаря заискрились грубые деревянные звёзды. — Это он делал. У нас. Он улыбался, когда их резал. Он доил козу и первую картошку из золы мне отдавал. Он… он звал меня мамой. Не словами. Но звал. А теперь он… он просто умирает там, внутри. Вы же видите!
Мария смотрела на звёзды. Её лицо дрогнуло.
— Мне его жалко. Очень. Но правила… Если я что-то сделаю, меня уволят. А работа тут… она мне нужна.
— А его жизнь ему не нужна? — спросил Савелий. Он не повышал голос, но каждое слово било, как молот. — Что важнее? Работа или душа ребёнка? Вы молодая. Вы найдёте другую работу. А он — нет. Он найдёт только смерть. Медленную. В четырех стенах.
Он помолчал, давая словам проникнуть вглубь.
— Мы не хотим вас подставить. Мы только хотим вывести его на прогулку. На час. Без всяких документов. Скажете, что тётя и дядя забрали на выходной день, по разрешению директора. А мы… мы его не вернём. Мы увезём. Далеко. Там, где его ждут и любят.
— Это похищение! — прошептала Мария, но в её голосе уже не было прежней уверенности, а был страх — и странное, щемящее волнение.
— Это возвращение домой, — поправила Анна. Она взяла девушку за руку. Та не отдернула её. — Вы дадите ему шанс. Один шанс. Больше никто не даст. Мы просим вас только об одном: пропустите нас к нему во двор. И… отвернитесь. На пять минут. Больше ничего. Вы ничего не будете знать. Вы просто… ошибётесь. Не доглядели.
Долгая пауза. Слышно было, как где-то далеко скрипит флюгер. Мария закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слёзы.
— Он спит в угловой комнате на первом этаже. Окно выходит во двор, на огород. Оно… оно не закрывается на задвижку, только на крючок изнутри. Он всегда спит у окна. Его будить нельзя резко — он тогда кричит без звука, только глаза… — Она говорила быстро, путано, словно торопилась выплеснуть слова, пока не передумала. — Я… я сейчас уйду. А через пол часика будет обход ночного сторожа. У него ключи от калитки во дворе. Он обходит здание снаружи, а потом заходит внутрь через чёрный ход и дремлет в своей будке у котельной. У вас будет минут десять. Потом… потом я не знаю ничего. Я вас не видела. Я не разговаривала с вами.
— Спасибо, — хрипло сказал Савелий. — Да хранит вас Бог.
— Бог… — девушка горько усмехнулась. — Он давно не смотрит сюда. Может, вы его и приведёте. Бегите. И… будьте с ним добры.
Она резко развернулась и почти побежала в сторону ворот, скрываясь в темноте. Они остались одни. Савелий тяжело дышал.
— Готовься, — сказал он Анне. — Ты полезешь к окну. Я буду стоять на шухере. Как достанешь его — сразу ко мне. И бежим к грузовику. Я договорился с одним шофёром на станции. Он ждёт до полуночи.
Они перелезли через низкую часть забора в том месте, куда указала Мария. Двор был пуст и беззвучен. В окнах светились лишь дежурные лампы в коридорах. Савелий прижался к стене котельной, откуда было видно и чёрный ход, и угол здания. Анна, сжимая в потных руках узелок, крадучись пробралась к указанному окну. Оно действительно было прикрыто, а не заперто. Сквозь щель в шторах она увидела его.
Он лежал на койке, укрытый тонким серым одеялом, повернувшись лицом к стеклу. Даже во сне его лицо не было детским — брови сведены, губы плотно сжаты. Он сжимал в руках что-то тёмное — похоже, свёрток из той самой, привезённой с ним когда-то рубашонки.
Сердце Анны колотилось так, что, казалось, звук разнесётся по всему двору. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, отогнула ветхий крючок на раме и потянула на себя. Окно со скрипом поддалось. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Давид не шевельнулся. Анна перелезла через подоконник, чувствуя, как подошвы сапог скрипят по грубой краске пола.
— Давид, — прошептала она, опускаясь на колени у кровати. — Проснись, родной. Тише. Это я.
Он не проснулся. Она осторожно дотронулась до его плеча. Кожа была холодной. Он вздрогнул всем телом, глаза открылись мгновенно, широко, в них отразился дикий, животный ужас. Он отшатнулся к стене, открыв рот для крика, который так и не вырвался — только беззвучный выдох.
— Тссс! Это я! Анна! Помнишь? — она говорила быстро, показывая на свой платок, на лицо. — Мы едем домой. Сейчас. Тихо. Дядя Савелий ждёт.
Он смотрел на неё, не понимая, спит он или нет. Дыхание его было частым, прерывистым. В глазах метались искры паники. Анна вынула из узелка жестяную коробку, открыла её и высыпала звёзды ему на одеяло. В тусклом свете из коридора деревяшки отбросили знакомые тени. Он замер. Его взгляд упал на звёзды. Потом медленно поднялся на её лицо. В глубине глаз что-то дрогнуло. Сознание, память, что-то живое пробилось сквозь ледяную корку.
Он протянул руку и взял одну звезду — самую первую, ту, что когда-то отдал ей на насыпи. Сжал её в кулаке. Потом кивнул. Один раз. Коротко.
Он не задавал вопросов. Не испугался. Он просто встал с кровати, уже полностью проснувшийся, собранный, каким она помнила его в самые трудные дни. Надел свои потрёпанные ботинки, взял свой свёрток и жестяную коробку, которую Анна быстро собрала. Он двигался тихо, как кошка, его глаза теперь внимательно изучали темноту за окном.
Они выбрались наружу. Савелий, увидев их, махнул рукой: «Вперёд». Они бесшумно пересекли двор, подобрались к калитке. Она была заперта на тяжёлый висячий замок. Но рядом была дыра в заборе, залатанная ржавым листом железа. Савелий уже отогнул его. — Лезай!
Анна проскользнула первой, потом помогла Давиду. Савелий, кряхтя, протиснулся последним, едва не зацепившись гимнастёркой за гвоздь. Они оказались на пустынной улочке. Вдалеке, метров за триста, у одинокого фонаря, стояла потрёпанная «полуторка» с поднятым капотом — как будто сломавшаяся. Это был условный знак.
— Бежим, — скомандовал Савелий, и они, пригнувшись, бросились вперёд по тёмной стороне улицы.
И тут из-за угла здания детдома вышел ночной сторож — старый мужчина в тулупе, с фонарём в руке. Он что-то насвистывал себе под нос. Они прижались к стене сарая, затаив дыхание. Фонарь скользнул по мостовой, по забору… и прошёл мимо. Сторож, ни о чём не подозревая, побрёл к котельной.
Через минуту они были у грузовика. Шофёр, бородатый мужчина с умными, хитрыми глазами, молча кивнул, захлопнул капот.
— В кузов, быстро. Лежать и не шевелиться.
Он набросал на них сверху брезент, пахнущий мазутом и сеном. Мотор взревел, и грузовик тронулся, сначала медленно, потом всё быстрее, увозя их из спящего города в сторону военной трассы на север.
Под брезентом было темно и душно. Анна обнимала Давида, прижимая его к себе. Он не сопротивлялся. Он сидел, сжав в руке свою деревянную звезду, и дышал ровно. Потом, уже когда городские огни остались далеко позади, он медленно положил голову ей на колени и закрыл глаза. Он не плакал. Он просто лёг, как когда-то ложился спать у печи в её курене, доверяя ей свой сон.
Савелий сидел рядом, прислонившись к борту, и смотрел в щель на убегающую под колёсами дорогу. Его лицо в свете пробегающих мимо фонарей было усталым, но спокойным. Первый, самый страшный шаг был сделан. Впереди лежала долгая дорога домой и ещё более долгая борьба — но теперь они были вместе. Втроём. Похитители и похищенный. Преступники и спасённый. Семья.
Анна гладила Давида по волосам и знала: назад дороги нет. Теперь им придётся быть сильнее закона, сильнее обстоятельств, сильнее самой войны, которая, казалось, давно закончилась, но чьи тени всё ещё настигали их на этой тёмной горной дороге. Но он был с ними. Её немой мальчик. Её сын. И это было главное.
***
Путь домой растянулся на бесконечность. Они не ехали прямой дорогой — шофёр, хмурый молдаванин по имени Виктор, знал все объезды и просёлки. «Полуторка» тряслась по разбитым дорогам, петляла через спящие станицы и глухие леса. Под брезентом в кузове было темно, холодно и душно. Давид почти не двигался. Он сидел, прижавшись к Анне, и смотрел в одну точку, сжимая в кулаке свою звезду. Иногда его била мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения. Анна обнимала его, пытаясь согреть, и шептала бессвязные слова утешения, которые тонули в рёве мотора.
Савелий, сидя у борта, всматривался в щель между брезентом и стойкой. Его взгляд был острым, как у ястреба. Он следил за дорогой, за знаками, за редкими встречными машинами. Время от времени он коротко перебрасывался словами с Виктором через окошко в кабине.
— На первом же посту спросят документы на ребёнка, — хмуро говорил шофёр. — А у вас их нет.
— Значит, будем объезжать посты, — отрезал Савелий. — Ты же говорил, знаешь пути.
— Знаю. Но они не для легковых. Там такие колдобины... И мосты разбитые. Рискованно.
— Рискованнее ехать на рожон, — сказал Савелий. — Вези, где безопаснее. Я оплачу двойной тариф.
Виктор буркнул что-то неразборчивое, но свернул с основной трассы на размытую дождями грунтовку, ведущую в лесную чащу.
Ночь сменилась серым, промозглым утром. Они остановились у заброшенного лесного кордона, чтобы отдохнуть и дать Виктору поспать пару часов. Анна вывела Давида из кузова. Он стоял, покачиваясь от усталости, и смотрел на окружающий лес с тем же пустым, отсутствующим взглядом. Анна растопила на скорую руку примус, согрела воды, умыла его лицо, напоила чаем из фляги. Он покорно выполнял всё, как автомат.
— Давид, — тихо сказала Анна, глядя ему в глаза. — Мы едем домой. На Дон. В наш курень. Там твоя комната, твои звёзды на подоконнике остались. Коза наша, Зорька, тебя помнит. Понимаешь?
Он медленно перевёл на неё взгляд. Кивнул. Но в этом кивке не было радости. Была лишь усталая покорность судьбе, какая бы она ни была.
Савелий подошёл, хрустя валенками по снежной корке. Он достал из кармана гимнастёрки кусок сахара-рафинада, завернутый в бумажку, и протянул мальчику.
— На, подкрепись. Дорога дальняя.
Давид посмотрел на сахар, потом на Савелия. Взял. Развернул. Не стал есть сразу, а повертел в пальцах, словно изучая. Потом неожиданно разломил его пополам и одну половинку протянул Савелию. Жест был настолько естественным и в то же время неожиданным, что Савелий на мгновение опешил. Потом взял сахар, кивнул.
— Спасибо, солдат.
Они снова тронулись в путь. Дорога становилась всё хуже. Грузовик кренился в ухабах, брезент промокал от мокрого снега, падавшего с сосен. Давида начало укачивать. Он сидел бледный, сжав зубы, и Анна видела, как он изо всех сил старается не показать слабость. Но вскоре его вырвало — скудным желудочным соком и чаем. Он смотрел на лужу у своих ног с таким стыдом и отчаянием, что у Анны сердце оборвалось.
— Ничего, сынок, ничего страшного, — зашептала она, вытирая ему лицо и руки тряпицей. — Со всеми бывает. Ты просто устал.
Савелий, услышав шум, обернулся. Его лицо смягчилось.
— Поберегись, парень. Приляг, голова кружиться не будет.
Они устроили Давиду подобие лежанки из своих вещей. Он лёг, закрыл глаза, но сон не шёл. Он лежал и смотрел в потолок из брезента, а рука его снова и снова нащупывала в кармане деревянную звезду.
К вечеру второго дня они выехали на относительно накатанную дорогу. Виктор выглядел уставшим до предела.
— Дальше не могу, — сказал он хрипло. — Спать хочу. И бензин на исходе. Впереди станица Мирная. Там можно будет дозаправиться... и, может, передохнуть. Но там же и пост.
— Объедем, — автоматически сказал Савелий.
— Не объедем. С одной стороны река, с другой — болото. Одна дорога. Через станицу. Пост на выезде.
В кузове повисло тяжёлое молчание.
— Что будем делать? — тихо спросила Анна.
Савелий долго смотрел на дорогу, убегающую в сумерки. Потом повернулся к ней. В его глазах зрело решение — жёсткое, рискованное.
— Сыграем спектакль.
Он объяснил план наспех. Они будут изображать семью, возвращающуюся с похорон дальнего родственника. Давид — их сын, который болен, в горячке, молчит от температуры. Документы, якобы, потерялись в спешке. Они будут просить о сострадании. Савелий сделал ставку на то, что после войны у многих на сердце была незаживающая рана, и вид больного ребёнка мог растопить лёд формальностей.
— Но если они проверят... — начала Анна.
— Тогда всё, — коротко сказал Савелий. — Но это единственный шанс. Играй естественно. И главное — ты, — он повернулся к Давиду, который приподнялся и слушал, широко раскрыв глаза. — Ты должен притвориться больным. Очень больным. Лежать, не открывать глаза, стонать. Можешь?
Давид смотрел на него. Потом медленно кивнул. В его глазах появилось понимание и та же самая решимость, что была у Савелия. Он был готов играть свою роль — роль, от которой зависела их общая свобода.
На въезде в станицу, у покосившегося шлагбаума, действительно стоял пост: брезентовая палатка, дымок из трубы и два бойца в шинелях, один молодой, почти мальчишка, второй — постарше, усатый. Виктор остановил грузовик, вышел с документами. Савелий, предварительно натерев Давиду щёки золой от костра, чтобы сделать его бледнее, спустился следом.
— Здравствуйте, товарищи воины, — начал он, стараясь говорить уставшим, но твёрдым голосом. — Помогите, ради Бога. Ребёнка везе́м, совсем плох. С похорон. В Нальчике сестра жены померла... Документы все в суматохе потеряли. Еле эту машину нашли, чтобы домой, на Дон, доставить. Он уже второй день без сознания почти...
Старший боец, усатый, подошёл к кузову, заглянул под брезент. Анна сидела там, держа на руках Давида, завёрнутого в одеяло. Его лицо было мертвенно-бледным от золы, глаза закрыты. Он тихо, почти неслышно стонал — негромкий, прерывистый звук, от которого по спине пробегали мурашки. Анна гладила его по лбу, и на её глазах были настоящие слёзы — слёзы страха и бессилия.
— Температура? — коротко спросил боец.
— За сорок, — выдохнула Анна. — Бредит уже. Боюсь, не доедем... — голос её сорвался.
Усатый смотрел на них несколько секунд. Его лицо было непроницаемым. Потом он взглянул на молодого бойца, который с жалостью и ужасом смотрел на «больного» ребёнка.
— Ну что, Петров, пропустим? — спросил старший, и в его голосе была какая-то странная, испытующая нота.
— Товарищ сержант, ребёнок же... — залепетал молодой.
— Ребёнок, — повторил сержант. Он снова посмотрел на Савелия, на его худое, измождённое лицо, на орденскую планку на гимнастёрке. Потом вздохнул так, будто сбросил с плеч невидимый груз. — Ладно. Езжайте. Только в станице к фельдшеру заскочите, пусть глянет.
— Спасибо, товарищ! Большое человеческое спасибо! — Савелий едва не схватил его за руку, но сдержался, лишь кивнул с неподдельным облегчением.
Они проехали пост. Когда станица осталась позади, и они снова выбрались на пустынную дорогу, в кузове воцарилась гробовая тишина. Потом Анна разрыдалась — тихо, сдавленно, от нервного потрясения. Давид открыл глаза. Он вытер золу с её щеки своим рукавом, жестом удивительно нежным и взрослым. Потом посмотрел на Савелия. И впервые за всю дорогу... улыбнулся. Слабо, едва заметно, уголки губ дрогнули. Но это была улыбка. Победа. Признание.
Савелий, увидев эту улыбку, грузно опустился на ящик и провёл рукой по лицу. Он дрожал. От напряжения, от страха, от невероятного облегчения.
— Молодец, — хрипло сказал он Давиду. — Артист из тебя первосортный. Теперь держись. Осталось недалеко.
Они ехали ещё сутки. Виктор, получив двойную плату и ещё пачку махорки впридачу, оставил их на окраине районного центра, в двадцати километрах от родной станицы. Дальше он не мог — его маршрут был другим.
Последний отрезок пути они преодолели на подводе одного из местных стариков, который вёз сено. Старик, узнав, что Савелий фронтовик, а они «с похорон едут», даже разговорился, не задавая лишних вопросов. Давид, сидя между Анной и Савелием на душистом сене, уже не притворялся больным. Он смотрел на знакомые просторы, на ковыль, на курганы на горизонте. И в его глазах, пусть медленно, пусть с трудом, но возвращалось осознание — дома. Он был почти дома.
Когда впереди, в розовеющих от заката сумерках, показались первые огоньки родной станицы, Анна сжала его руку так, что кости хрустнули.
— Видишь? — прошептала она. — Вон там, за той излучиной, наш курень.
Он кивнул. Не отрывая глаз от огоньков. И вынул из кармана свою деревянную звезду. Посмотрел на неё, потом на приближающийся дом. И снова крепко зажал её в ладони. На этот раз не как амулет от страха, а как ключ. Ключ, который, наконец, вставлялся в замочную скважину.
Они сошли с подводы на знакомой улице, когда уже совсем стемнело. Фонарей не было. Только свет из окон да яркие звёзды над головой. Они шли к своему куреню, и Анна чувствовала, как с каждым шагом страх отступает, уступая место нарастающей, почти болезненной радости. Они сделали это. Они прошли через огонь, воду и медные трубы. Они украли сына у войны и у государства. И теперь им предстояло защищать своё завоевание. Но это было уже завтра.
А сегодня... сегодня они просто шли домой. Втроём.
***
Они вошли в курень под покровом ночи, как вороги, хотя возвращались домой. Савелий первым делом запер калитку на щеколду и повесил на неё старый, ржавый замок — не столько от людей, сколько от собственной тревоги. Анна, не зажигая лампы, на ощупь развела огонь в печи. Первые языки пламени осветили знакомые стены, иконку в красном углу, скатерть на столе. И тут Давид, стоявший на пороге в сени, сделал шаг вперёд.
Он обошёл комнату медленно, почти торжественно. Дотронулся до стола, за которым когда-то резал свои звёзды. Подошёл к печи, прикоснулся к тёплому кирпичу. Поднял глаза на подоконник — он был пуст. Анна, поняв его взгляд, кивнула:
— Они в сундуке. Все на месте. Я берегла.
Он повернулся к ней. В свете огня его лицо, всё ещё слишком худое и взрослое для его лет, казалось, оттаивало. Он не улыбался. Но в его глазах больше не было той ледяной пустоты, что была в детдоме. Там было сосредоточенное, глубокое внимание. Он изучал дом, как изучал когда-то её лицо, искал подтверждение, что всё это не сон.
Савелий принёс с колодца ведро воды. Звякнул ковшом.
— Ну что, хозяева, — сказал он, и голос его звучал непривычно громко в тишине. — Будем жить.
Первые дни были днями молчаливого, осторожного обустройства. Давид спал на прежнем месте у печи, на своём старом полушубке. Он снова, как когда-то, стал Анниной тенью. Но если раньше он просто следовал за ней, то теперь он помогал: приносил дрова, подметал пол, кормил козу Зорьку, которая, к удивлению Анны, действительно его узнала и бодала рогами в плечо по-дружески. Он вернулся к своим ритуалам: звёзды снова заняли своё место на подоконнике, и вечерами он что-то старательно вырезал из мягкой липовой щепки.
Савелий наблюдал за этим со стороны. Он был с мальчиком вежлив, но сдержан. Держал дистанцию. Он не знал, как подступиться к этому тихому, замкнутому существу, в чьей судьбе он теперь был соучастником преступления. Но однажды вечером, когда Савелий ковырялся в сарае, пытаясь починить телегу, Давид появился в дверях. Он постоял, посмотрел, потом молча подошёл и стал подавать инструменты, точно угадывая, какой понадобится следующий. Савелий сначала ворчал, потом замолчал, и они проработали так бок о бок дотемна. Когда всё было готово, Савелий вытер пот со лба и сказал:
— Справились. Командир бы одобрил.
Давид посмотрел на него и вдруг отдал честь. По-детски, ладошкой к виску. Савелий смутился, фыркнул, но в уголках его глаз собрались морщинки — подобие улыбки.
— Иди ужинать, солдат.
Угроза нависла через неделю. На пороге появился Филипп Максимович. Его лицо было непроницаемо. Он вошел, кивнул Савелию, поздоровался с Анной и увидел Давида, который сидел у печи и чистил картошку. Мальчик замер, нож застыл в его руке.
— Ну что, — сказал председатель, садясь на лавку без приглашения. — Доехали благополучно, я смотрю.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Анна почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Филипп Максимович… — начала она.
— Молчи, Аннушка, — перебил он, но без злобы. Он смотрел на Савелия. — Ты, Савелий Петрович, мужик бывалый. И умный, должно быть. Но поступок твой… он, мягко говоря, безрассудный. О тебе из Нальчика запрос пришёл. Официальный. Ищут ребёнка, которого якобы похитили неизвестные. Описания приложены. И на тебя, Анна, попадание есть.
Сердце Анны упало в пятки. Савелий стоял неподвижно, только скулы заиграли.
— Что ж, — сказал он глухо. — Значит, так. Берите меня. Жену и ребёнка не трогайте. Всё я придумал.
— Дурак, — отрезал Филипп Максимович. Он достал из кармана потрёпанную пачку «Беломора», прикурил. — Кого брать? Где доказательства? Вы тут все как один — ни в зуб ногой. Видели вы какого-то мальчика? Не видели. Слышали? Не слышали. Он у вас живёт? Нет, не живёт. А кто это тогда? — он ткнул пальцем в сторону Давида.
— Племянник, — быстро сказала Анна. — Из деревни, сирота. Взяли на воспитание.
— Видишь, — председатель развёл руками. — И все соседи так скажут. Потому что я уже поговорил. Люди у нас, Савелий, не каменные. Всем история твоя известна. Все знают, что ты за человек. И все видят, — он кивнул на Давида, — как этот «племянник» у вас прижился. Не по-детдомовски.
Он помолчал, выпуская кольца дыма.
— Запрос я, конечно, в дело подал. И ответил. Мол, на территории станицы таких не наблюдалось, возможно, ребёнок сам ушёл и потерялся, а граждане Соколовы тут ни при чём, у них свой племянник на попечении. А дальше… дальше бумага будет ходить по инстанциям. Год, может, два. А там, глядишь, и затеряется. Война ведь кончилася, много детей без вести пропало… Кому сейчас, кроме нас, дело до одного мальчишки?
Он встал, потянулся.
— Но чтобы ясно было. Официально его тут нет. В школу пока не ходит. На глаза лишний раз не попадается чужим. А вы… вы начинайте собирать бумаги на опеку. По-настоящему. Через райсобес. Тяжело будет, но шанс есть. Особенно если я, как председатель, ходатайство напишу. О том, что ребёнок де-факто в семье, обжит, и изъятие ему вред причинит. Это — твоя задача, Савелий. Юридическая битва. Дерёшься за него на фронте бумажном. Понял?
Савелий смотрел на него, и в его глазах бушевали чувства: недоверие, надежда, недоумение.
— Зачем вам это, Филипп Максимович? — спросил он наконец. — Вы рискуете.
Старик посмотрел на Давида, который, не дыша, слушал весь разговор.
— У меня внук, Ванятка, в сорок втором под Харьковом пропал без вести. Лет ему было… немногим больше, чем этому. — Голос его дрогнул. Он резко оборвал себя, нахмурился. — Так что не твоя это забота, зачем мне. Твоя забота — парня вырастить человеком. Чтобы не зря всё это. Ясно?
Он вышел, хлопнув дверью. В курене воцарилась тишина, сквозь которую пробивалось только потрескивание поленьев в печи. Анна первая поняла смысл сказанного. Их прикрыли. Всей станицей. Не из страха, а из молчаливого, сурового сочувствия. Из понимания, что иногда закон — не синоним правды.
С этого дня началась новая жизнь — жизнь в полутайне, но и в растущей безопасности. Давид стал «племянником Савелия, сыном его погибшей сестры». Соседи играли свои роли безупречно: «Да, конечно, Петрович, мальчик у Анны с прошлой осени, тихий такой». Дети на улице быстро приняли его в свои игры, не задавая лишних вопросов. Война научила их не любопытствовать о прошлом.
А Савелий ввязался в свою «бумажную войну». Поездки в райцентр, бесконечные очереди в кабинетах, сбор справок. Отказы, новые попытки, ходатайства. Он возвращался домой усталый, злой, но не сломленный. И каждый раз Давид ждал его у калитки, молча принимал из его рук потрёпанную папку, ставил на стол ужин. Это было его немое «спасибо».
Прошла весна, наступило лето 1946 года. Однажды тёплым вечером они сидели на завалинке. Анна штопала, Савелий чинил сеть, Давид рядом что-то строгал. Вдруг он встал и ушёл в дом. Вернулся с листком бумаги и карандашом. Он сел на ступеньку, положил бумагу на колено и начал что-то выводить. Анна и Савелий переглянулись. Он никогда не рисовал. Писал? Но он же не умел.
Через несколько минут он подошёл и протянул листок Савелию. Тот взял, присмотрелся. На бумаге было выведено корявыми, но старательными печатными буквами:
П А П А
и ниже
М А М А
Буквы были разного размера, «М» в слове «мама» была перевёрнута. Но это были слова. Первые, сознательно написанные им слова.
Савелий не сразу нашёл, что сказать. Он смотрел на листок, и его горло сдавило так, что он с трудом сглотнул.
— Это… это ты написал? — хрипло спросил он.
Давид кивнул. Потом указал пальцем на Савелия, потом на надпись «ПАПА». Потом на Анну и на «МАМА».
— Нас? — прошептала Анна. Слёзы уже текли по её щекам, но она не замечала их.
Он снова кивнул. Потом подошёл к ней, обнял за шею и прижался щекой к её щеке. Шёпот был настолько тихим, что она скорее почувствовала его вибрацию, чем услышала:
— Ма-ма…
Звук был хриплым, сдавленным, неотработанным. Словно ржавая дверь в его душе, наконец, со скрипом приоткрылась. Он сказал это не для того, чтобы заговорить. Он сказал это, потому что не мог иначе. Потому что нашёл слова, которые вмещали в себя всё: и спасение у железной дороги, и тепло печи в холодном курене, и ужас разлуки, и долгую дорогу домой под брезентом, и этот вечер на завалинке.
Савелий встал. Подошёл, положил свою большую, шершавую руку на голову мальчика.
— Сынок, — сказал он просто. И это слово прозвучало как присяга, как печать, скрепляющая их странную, выстраданную троицу.
Больше он ничего не сказал. И не надо было. Потому что в тот вечер, под бескрайним донским небом, усыпанным самыми настоящими звёздами, закончилась одна история — история потерь, страха и молчания. И началась другая — медленная, трудная, но настоящая история семьи. Где отец — не по крови, а по подвигу. Где мать — не по рождению, а по спасению. Где сын — не по фамилии, а по глубочайшему, выстраданному выбору сердца.
Впереди ещё были суды и бумаги, школьные трудности и ночные кошмары, которые ещё долго будут будить Давида криком без звука. Но теперь он просыпался не в холодной детдомовской тишине, а в тепле куреня, где две пары рук были готовы его удержать, а два сердца бились в унисон с его затихающим от ужаса сердцем.
Анна смотрела на своих мужчин — на сурового, поседевшего солдата и на тихого, пишущего своё имя мальчика — и понимала: война отнимает всё. Но иногда, в самой своей бездне, она случайно роняет семена. И из них, вопреки всему, прорастает что-то более прочное и вечное, чем родство по крови. Прорастает родство по судьбе. Связанное не нитями хромосом, а незримыми, стальными нитями пережитого вместе горя, отчаянной смелости и одной-единственной, произнесённой с теплотой звезды. Звезды, которая привела их всех домой.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: